Джоди Пиколт - Новое сердце [litres]

И вот теперь я оказалась в том же положении, что и одиннадцать лет назад, стоя в спальне дочери и перебирая ее одежду. Рубашки, юбки и колготки, джинсы, мягкие, словно фланелевые, и фуфайку, по-прежнему хранящую запах яблоневого сада, где Клэр была в ней последний раз. Я выбрала пару блестящих черных легинсов и футболку с длинным рукавом, с принтом феи Динь-Динь. Эту одежду я как-то видела на Клэр в праздничное зимнее воскресенье, когда шел снег и нечего было делать – разве только читать в полудреме газету, устроившись поближе к горящему камину. Я выбрала пару трусиков с надписью «суббота» спереди, но других дней недели в ящике не нашлось. Тогда-то я и обнаружила завернутую в красную бандану фотографию в крошечной серебряной овальной рамке. Сначала я подумала, что это один из младенческих снимков Клэр, но потом поняла, что на фотографии Элизабет.

Эта фотография обычно стояла на фортепьяно, на котором никто уже не играл, и собирала пыль. Тот факт, что я даже не заметила ее отсутствия, говорил о том, что я, вероятно, вновь научилась жить.

Я собрала одежду и сложила ее в сумку, чтобы отвезти в больницу. Я искренне надеялась, что не буду хоронить в ней дочь, а привезу ее из больницы домой.

Последнее время я спал хорошо. Не было ночной потливости, не было диареи, я не метался по койке в жару. Крэш Витале по-прежнему находился в карцере, и меня не будили его напыщенные тирады. Время от времени по галерее яруса бесшумно проходил надзиратель, приставленный охранять Шэя.

Я спал так крепко, что удивился, когда меня разбудил тихий разговор в соседней камере.

– Дайте мне просто объяснить, – сказал Шэй. – А если существует другой путь?

Я подождал, надеясь услышать того, с кем он говорил, но ответа не было.

– Шэй? – окликнул я его. – У тебя все хорошо?

– Я пытался отдать свое сердце, – услышал я его слова. – И посмотрите, что из этого вышло… – Шэй стукнул кулаком по стене, и что-то тяжелое упало на пол. – Я знаю, чего вы хотите. Но знаете ли вы, чего хочу я?

– Шэй?

Его голос был еле слышен.

– Abba?

– Это я, Люций.

Повисла тишина.

– Ты подслушивал мой разговор.

Разве это разговор, если человек говорит сам с собой в камере?

– Я и не думал… Ты меня разбудил.

– Почему ты спал? – спросил Шэй.

– Потому что сейчас три часа ночи, – ответил я. – Потому что ты должен был делать то же самое.

– Я должен был делать то же самое, – повторил Шэй. – Правильно.

Послышался глухой стук, и я понял, что Шэй упал. Последний раз, когда это случилось, у него был припадок. Я пошарил под койкой и вытащил зеркальце-лезвие.

– Шэй! – позвал я. – Шэй?

Я разглядел его отражение. Он стоял на коленях в передней части камеры, широко раскинув руки. Он наклонил голову и весь был покрыт капельками пота, которые в тусклом красноватом свете галереи казались каплями крови.

– Убирайся! – велел он, и я достал зеркальце из паза под дверью, не желая нарушать его уединение.

Пряча самодельное зеркало, я мельком увидел свое отражение. Как и у Шэя, моя кожа выглядела красноватой. И еще я успел заметить знакомую ярко-красную язву, снова открывшуюся у меня на лбу.

Последняя приемная мать Шэя Рената Леду была католичкой, жившей в Бетлехеме [20] Американский вариант названия Вифлеема. , в штате Нью-Гэмпшир. От меня не укрылась ирония в названии городка, где Шэй провел свои юношеские годы и куда я поехал, чтобы встретиться с ней. Я был в пасторском воротничке и держался с достоинством, подобающим моему сану. Я был готов приложить все усилия, чтобы выяснить, что же произошло с Грейс.

Как оказалось, от меня почти не потребовалось никаких усилий. Рената пригласила меня на чай, и, когда я сказал ей, что у меня есть сообщение для Грейс от члена моей конгрегации, она просто написала адрес и вручила его мне:

– Мы по-прежнему поддерживаем связь. Грейс была хорошей девочкой.

Мне любопытно было узнать, что Рената думает о Шэе.

– Разве у нее не было брата?

– Этому парню, – сказала она, – надо бы гореть в аду.

Нелепо было предполагать, что Рената не слышала о смертном приговоре Шэя. Даже в сельский Бетлехем дошла бы эта новость. Я подумал, что, может быть, как его приемная мать, она все еще питает к нему слабость. Но мальчик, которого она воспитала, попал в детскую колонию, а став взрослым, превратился в убийцу, приговоренного к смерти.

– Да, – сказал я. – Может быть.

Полчаса спустя я подходил к дому Грейс, надеясь на хороший прием. Это был розовый дом с серыми ставнями и номером сто тридцать один, вырезанным на камне в конце подъездной дорожки. Однако шторы были опущены, и дверь гаража закрыта. На террасе не висели растения в горшках, не было открытых для проветривания дверей, в почтовом ящике нет писем – ничего, что указывало бы на присутствие обитателей.