Пол Остер - Бруклинские глупости

Руфус отказался от своей части наследства, как он отказался бы от своей части Бруклина, Нью-Йорка и Америки. Его интересовала Америка постольку, поскольку там жил Гарри Брайтман, но Гарри покинул страну, и теперь Руфусу нечего было здесь делать.

– Я вернусь на Ямайку, в Кингстон, к бабушке, – сказал он нам. – У меня, кроме нее, никого нет.

Вот такой неожиданной оказалась реакция Руфуса. Что до Тома, то он просто потерял дар речи.

Когда я поднялся наверх, было начало одиннадцатого. Нэнси уже ушла домой, где ее ждали дети, а Люси, уснувшую перед телевизором, перенесли в комнату Гарри, где она, одетая, спала на застланной постели, сладко посапывая. Том и Руфус курили в гостиной. Первый задумчиво дымил своим «Кэмелом»; второй, кажется, набил косячок и слегка прибалдел.

Как бы то ни было, после того как я прочел им вслух завещание, Руфус рассуждал совершенно здраво. Он сразу обозначил свою позицию, и, как Том его ни урезонивал, твердо стоял на своем. Желая говорить исключительно о Гарри, он долго и эмоционально рассказывал, как они познакомились. Его вышвырнули из квартиры, где он жил со своим дружком; он рыдал на улице, тут Гарри подошел к нему, обнял за плечи и сразу же предложил свою помощь. А сколько хорошего он видел от него за последующие три года, и не перечесть. Гарри дал ему работу, Гарри оплачивал его медицинские счета и дорогостоящие лекарства, благодаря которым он еще не загнулся, Гарри даже купил ему костюмы и бижутерию для шоу трансвеститов! Ну, вы видели другого такого человека? Я – нет, отвечал Руфус на свой вопрос и заливался слезами.

– Но послушай, – Том наконец вышел из своего оцепенения. – Останешься ты или уедешь, эти деньги мы обязаны поделить поровну. Мы с тобой теперь партнеры, понимаешь?

– Присылай мне деньги на лечение, – тихо отозвался Руфус. – Больше мне ничего не надо.

– Мы продадим этот дом вместе с лавкой, а вырученные деньги разделим пополам.

– Нет, Томми, – продолжал упорствовать Руфус. – Оставь их себе. Ты умный, с такими бабками ты далеко пойдешь, а я кто, цветной, неграмотный, почти покойник и вообще, не пойми что. Не девка, не парень. А помирать лучше дома.

– Не рано ли ты помирать собрался? Пока я вижу здорового человека.

– Все мы там будем, приятель, – с этими словами Руфус закурил новый косячок. – Не бери в голову, дело житейское. Бабушка за мной присмотрит. Ты, главное, мне позванивай, обещаешь? Если ты забудешь про мой день рождения, я тебе этого, Томми, не прощу.

Я слушал их разговор, и у меня тоже подкатывал комок к горлу. Вообще-то я не склонен к проявлению чувств, но я еще не успел отойти после сшибки с Драйером, которая меня буквально опустошила. Я попробовал сыграть роль крутого парня из какого-нибудь второразрядного боевика и сразу, так сказать, заломил ему руку. И, кстати, поделом. Другое дело, что сам я не ожидал от себя этого развязного тона, этой лихости и одновременно жесткости. И вот теперь я сидел наверху, и при мне человек добровольно отказывался от всего того, что другой нагло пытался украсть. Тут у любого сердце дрогнет. И ведь Гарри любил их обоих, с наивным жаром и безоговорочной преданностью им обоим служил. Возможно ли такое? С редкой проницательностью угадать душу одного человека – и безоговорочно ошибиться в другом? Двадцатишестилетний Руфус казался инопланетянином со своей изящной маленькой головкой, смугловатым лицом и хрупкими длинными конечностями. Типичный слабак, одуванчик, педераст. И при этом в нем был стержень, своего рода идеализм, отвергавший тщеславные желания, делающие нас, более сильных, столь уязвимыми перед земными искушениями. Ради его же блага я желал, чтобы он изменил свое решение, начал рассуждать, как все мы, и получил причитающееся ему наследство, но, слушая, как Том битых два часа тщетно пытается наставить его на путь истинный, я понял, что мое желание неосуществимо.

Следующий день был посвящен практическим вещам. Звонки друзьям покойного (Руфус), звонки Бетти в Чикаго и книжным посредникам в Нью-Йорк (Том), переговоры с похоронными бюро в Бруклине (я). В своем завещании Гарри распорядился, чтобы его тело кремировали, но не уточнил, как следует поступить с его прахом. После продолжительной дискуссии мы решили развеять прах среди деревьев в Проспект-парке. По законам Нью-Йорка делать это в общественных местах запрещено, но если забраться в какой-нибудь укромный уголок, подумали мы, можно это сделать незаметно. Счет за кремацию и металлическую урну, составивший полторы тысячи долларов, оплатить, кроме меня, было некому.