Николай Полунин - Меч короля Артура

В изысканных выражениях Верховный Хранитель высказал предположение о том, откуда у секретаря растут руки.

Юноша умоляюще смотрел на меня.

— Это я виноват, — сказал я, — даже не знаю, как это получилось.

— Неважно, — сказал Верховный, взмахом руки отпуская секретаря.

— Если я правильно тебя понял, — продолжил он прерванную беседу, когда за секретарем закрылась дверь, — твоя машина может, минуя вчера, перенести тебя сразу в позавчера?

— И даже больше. Я могу прыгать на любой отрезок времени назад по горизонтали и в любую альтернативную реальность по вертикали.

— А в завтра?

— Будущее нам недоступно, — сказал я. — Потому что оно — следствие наших поступков сегодня.

— Хорошо сказано, — задумчиво проговорил Верховный Хранитель. — И часто мы стыдимся сегодня наших вчерашних поступков… Послушай, а если я влезу в эту машину вместе с тобой, то и я тоже смогу увидеть, что было в древние времена?

— Сможете.

— И тогда я смогу видеть, что было бы, не поддайся я искушению и не сделай того, что сделал. Найду корни ошибок и в будущем исправлю их…

Верховный довольно быстро ухватил суть работы альтернатора: учиться на ошибках, исследовать альтернативные действительности, чтобы прогнозировать будущее.

— Но ведь… — он вдруг умолк, обвел расширившимися глазами свои покои и тихо, полувопросительно-полуутвердителыю сказал: — Я смогу видеть, как Хромой Данда привел горстку людей в эту землю, спасая их от гибели, как он учил их, как был мученически убит отступниками и стал святым?.. Я увижу, все это я увижу своими глазами! Я всегда подозревал, что в канонических трудах не все правда, но теперь я увижу! А изменить, я смогу что-нибудь изменить?

— То, что случилось уже, нельзя неслучившимся сделать, — заученно повторил я высказывание древнего мудреца, выбитое на стенах нашего Института.

— Да-да, верно, — пробормотал Верховный. — Но мне бы хоть одним глазом посмотреть на мир, в котором я не сделал тех ошибок, которые сделал в этом мире…

Его глаза подернулись пленкой мечтательности. Похоже, за свою жизнь он совершил немало ошибок.

— Все это станет возможным, если я смогу зарядить аккумуляторы, — прервал я его размышления.

— Что? — Верховный встрепенулся. — Да-да, ты получишь все необходимое. Дай мне попить. Я подал ему чашу, он отпил и продолжал:

— И как это Бандини выпустил тебя из своих лап? Воистину промысел Данда, и он не смог ему противиться. Ну ничего, придет день, я и Бандини с твоей помощью приберу к рукам. Ты будешь готовить машину под моим личным контролем, я…

Лицо его вдруг исказила гримаса боли, он вскочил с кушетки, хватая ртом воздух, на губах выступила кровавая пена. Раздирая ногтями горло, он сделал шаг ко мне, споткнулся и рухнул на пол, прежде чем я успел хоть что-нибудь сообразить. Тело его выгнулось дугой, глаза закатились. Кто-то за моей спиной заорал: "Измена! Держи отравителя", — но этот вопль закончился хрипом и бульканьем, будто кричавшему перерезали глотку.

Все дальнейшее отложилось у меня в памяти отдельными кадрами, контрастными и беззвучными, ка" фильмы начала эпохи просвещения.

…Комната полна какими-то людьми в серых плащах с закрытыми капюшонами лицами. Они роются в бумагах, перетряхивают книги, снимают картины со стен.

…Руки Верховного Хранителя с коричневыми старческими пятнами беспомощно шарят по нагрудной пластине, судорожно дергаются и замирают.

…Черная бесшумная тень Матео скользит между серыми плащами. Он видит меня, оскаливается, подмигивает, склоняется над тем, кто еще совсем недавно был наместником Святого Данда на грешной земле, а когда исчезает, вместе с ним исчезает и нагрудная пластина…

…Я пытаюсь вырваться и дотянуться до дематериализатора, но цепкие руки выволакивают меня из комнаты и тащат по коридору мимо статуй святых, с изумлением взирающих на происходящее из глубины своих ниш. А одна статуя в белом саване сокрушенно качает головой.

5

Телега в окружении конных гвардейцев медленно пробивалась сквозь беснующуюся толпу. Лиц я не различал, все злобные или ликующие вопли слились в один, все разинутые рты виделись мне одной огромной пастью, алчущей человечины, мяса, крови.

Моего мяса и моей крови.

Попытки хоть как-то прикрыть наготу остатками одежды вызывали новые взрывы злобного хохота и криков, и я их оставил. Я только старался уворачиваться от комков грязи, огрызков и камней, которыми добросердечное человечество провожало меня в последний путь. Каждое меткое попадание вызывало шквал восторга. Было больно и еще было обидно. За них обидно, потому что я-то знал, что совсем рядом, в другой действительности, развивающейся параллельно этой, с негодованием давно отвергли идею смертной казни эти же самые люди. Впрочем, опять же рядом есть и другие действительности, в которых меня сожрали бы живьем. И сделали бы это те же самые люди.