Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

В это воскресенье миссис О’Хара затеяла свое фирменное блюдо — индейку под острым соусом. Весь день, пока Мар сидела в гостиной одна и читала, миссис О’Хара без конца заглядывала к ней из кухни, чтобы держать ее в курсе дела. «Берем четырехфунтовую треску, отрезаем голову и хвост, чистим, как для запекания. Тщательно вытираем сухой тряпкой и натираем приправами. После этого закладываем острую начинку, делаем несколько надрезов в спинке и кладем туда ломтики соленой свинины».

Мар вежливо кивала, тем самым невольно поощряя миссис О’Хара, заставляя ее рассказывать мельчайшие подробности, поэтому в свой следующий визит из кухни та сообщила, что острая начинка готовится из одной чашки хлебных крошек, половины чашки растопленного масла, половины чашки горячей воды, четверти чайной ложки шалфея, половинки измельченной луковицы и одной восьмой чайной ложки перца.

Убрав супные тарелки, миссис О’Хара гордо представила свое творение, украшенное петрушкой и ломтиками лимона, попутно пожаловавшись:

— Жаль, что вы задержались, мистер Макфай, — положено запекать один фунт в течение девяти минут при 400°. Но вас все не было, поэтому я решила снизить температуру до 300°. А вы ведь знаете, мистер Макфай, как важно не передержать рыбу.

— Знаю, — сказал Сэм. Глаза у него были мутные. Рука, державшая вилку, дрожала. Мар подумала, что его пристрастие к работе по ночам объясняется, видимо, не столько желанием освободить дни для посещения Лэрри, сколько возможностью иметь свободные вечера, чтобы запереться одному с бутылкой в своем кабинете.

— Нравится? — Миссис О’Хара стояла в дверях и наблюдала за ней своими темными глазами.

— Да, очень. — Маргрет откусила немного, почувствовала неожиданную тошноту, и ей пришлось собрать всю свою силу воли, чтобы улыбнуться и проглотить кусочек. — Чудесно.

Миссис О’Хара удовлетворенно кивнула и опять ушла на кухню. Сэм сказал:

— Прости, что я опоздал. — И Мар ответила: — Вы же были заняты.

Ее опять затошнило. Рыбий глаз был открыт. Он смотрел на нее с белого блюда. Он был холодный и мертвый, как черные ветки мертвых деревьев и пожухлая трава вдоль дюн, как мертвое прошлое многих и многих людей, которых она знала, как мертвое будущее многих других. Она вспомнила ржаной хлеб и жареных цыплят, и молодую репу, яичницу с салатом и свежей клубникой, цветущие магнолии и азалии, вспомнила, как разбухал пучок кресс-салата под струей холодной воды в летний день. Конечно, многое исчезло и из быта южан. Но это было все же не настолько реально и безнадежно, и всегда казалось, что жизнь может возродиться — загарцуют лошади перед изящными экипажами, заиграют в огромных залах музыканты и закружатся девушки в платьях из кринолина. И музыка была тоже другой — музыка южной ночи — банджо и козодой, и древесные лягушки, и куропатки, и негры, поющие свои песни. Призраки еще жили в замшелых особняках, а здесь, в Новой Англии, слишком суровые зимы, и призраки давно умерли и окаменели, и нет надежды, что они оживут.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил Сэм.

— Я… я просто не голодна.

— На десерт будет пирог с брусникой. Конечно, брусника мороженая. Но отличная.

— Спасибо, я не хочу.

Сэм продолжал есть.

— Что-то случилось, — сказал он наконец. — Я вижу. Ты хочешь поехать в Атланту.

— Нет…

— Куда-нибудь еще?

— Да, я… собственно говоря, я собиралась в Нью-Хавен. У меня там подруга. Мы жили в Суитбриаре в одной комнате, и она уже давно просит меня приехать.

— Решай сама.

— Я ведь всего на день или два и, конечно, буду звонить в больницу…

— Ты уже сказала Гаю?

— Нет, но я разговаривала с доктором Келси. Он считает, что мне нужно уехать на несколько дней.

Сэм кивнул, вытащил застрявшую в зубах рыбью кость и сказал:

— Мне казалось, что все хотели, чтобы ты поехала, а ты не соглашалась. Значит, ты передумала.

— Да… я передумала. — Она отодвинулась от стола. — Извини, я неважно себя чувствую… Если поеду в Нью-Хавен, я бы хотела выехать в пятницу, а сейчас мне кажется, что я простудилась… Пойду прилягу… — Она еще раз пробормотала извинения, потом вышла и стала подниматься по лестнице в свою комнату. Она разделась, выключила свет и забралась в постель. Маргрет Лежала тихо, лениво думая о том, что была несправедлива, считая эти места вечно холодными, вечно суровыми и мертвыми. Если бы она всегда могла плыть на лодке навстречу ветру или сидеть в каюте «Джулии», обхватив руками колени, или лежать в этой теплой постели… Она нежно погладила вышитую простыню и вспомнила тепло сильного тела Гая, потом закрыла глаза и подумала о том, как теперь она встретится с Лэрри — даже если он будет без сознания, — как сможет сидеть у его постели, зная, что она сделала, чувствуя себя предательницей, презренной сукой, которая, казалось, только и ждала момента, когда ее муж будет слишком болен, чтобы отомстить ей, слишком слаб, чтобы можно было сказать ему об измене… Он никогда не узнает правду — всю правду — ничего, кроме правды…