Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

— Да, не нравится мне, когда сын идет в делах по стопам отца.

Маргрет посмотрела на него с любопытством. Лэрри говорил ей, что отец Гая был замечательным врачом и пользовался в Ист-Нортоне большой популярностью. Он хотел тогда сказать что-то еще. Но потом замолчал и заговорил совсем о другом.

Теперь вот и Сэм сменил тему разговора.

— Пойдем в воскресенье в церковь. Познакомишься со священником — доктором Треливеном — и нашими женщинами. Они все тебе покажут, найдут какое-нибудь занятие…

— Да… Это было бы прекрасно.

Сэм посмотрел в окно, хотел что-то сказать, но передумал, потом вяло заметил:

— А Гай… он вообще не ходит в церковь.

— Я знаю.

— Да?

— Он мне говорил.

— Ясно. — Он еще глотнул виски — А вот его отец ходил, — произнес он с горечью, почти зло. — Он был католиком… Он был католиком, и он убил мою жену…

Миссис О’Хара сказала, что обед подан. Сэм поставил свой пустой стакан, повернулся и пошел в столовую.

В глубине типографии, в своем заваленном бумагами кабинете, сидел за шведским бюро Паркер Уэлк. Он старательно писал: «Миссис Макфай, в девичестве Маргрет Слоан, уроженка Атланты, штат ДжордЖия, приехала вместе с мужем, вернувшимся в Ист-Нортон…» Его мясистая рука медленно двигалась по бумаге. Закончив, он поставил жирную точку.

К вечеру Паркер управился со всеми делами. Это был тяжелый день, почти такой же, как дни в разгар курортного сезона, когда ему приходилось работать по восемнадцать часов в сутки. Два крупных события сразу — это было слишком для «Кроникл». Но тем не менее, Нэнси Месснер сделала хороший очерк о прибытии вертолета, а о пожаре в «Робинз нест» он написал сам. «Двое, оставшиеся в живых, мистер и миссис Брискин». Он вытащил очерк из-под груды оттисков и смотрел на него некоторое время не мигая.

Внезапно он рассмеялся: «Бог мой! — сказал он, — попалась голубушка!» Продолжая смеяться, он дотянулся до телефона на маленьком столике рядом с бюро и набрал номер.

— Больница «Миллз мемориал»… Общежитие медсестер.

— Здравствуйте, это Паркер Уэлк из «Кроникл».

— А, здравствуйте, мистер Уэлк. Это Ида Приммер.

— Я хотел бы узнать, мисс Приммер… Фрэн Уолкер, случайно, не дома?

— Дома, мистер Уэлк. Позвать ее?

— Да, будьте добры. — И добавил: — Кстати, насчет этого пожара в «Робинз нест». Я узнал, что Фрэн была там с доктором Монфордом. Может быть, она вспомнит какие-то детали.

— Я уверена, что она с удовольствием поможет вам. Подождите минутку.

Конец фразы мисс Приммер говорила уже на ходу.

Паркер сидел неподвижно. Он чувствовал, как у него взмокла на спине рубашка. Рука, которой он правил очерк о вертолете, тоже вспотела. Он чертыхнулся, отложил очерк в сторону, вытащил носовой платок и вытер лицо. Несколько раз откашлялся, стараясь спрятать волнение. И когда, наконец, Фрэн подошла к телефону, голос его звучал тихо, спокойно, почти равнодушно.

— Привет, Фрэн, — сказал он, — это Паркер. Сегодня утром ты была на пожаре. Я подумал, что ты, как свидетель, сможешь рассказать что-нибудь интересное.

— Я… — Фрэн явно занервничала. — Может быть, вы спросите доктора Монфорда…

— Я предпочел бы услышать детали от тебя.

— Но я уверена, что доктор Монфорд…

— А я уверен, что тебе самой хотелось бы рассказать об этом, не так ли, Фрэн?

Последовала долгая пауза. Она попалась. Чтобы еще раз убедиться в этом, он добавил:

— Кстати, насчет этой пары Брискин. Я поинтересовался у полицейских… знаешь, кажется, весьма занятная парочка. Жене около двадцати пяти, была одета в белое хлопчатобумажное платье… Мужу около тридцати восьми, высокого роста, со светлыми вьющимися волосами… Да… Интересная пара.

Фрэн молчала.

— Ты слышишь меня, Фрэн?

— Да, я слышу.

— Мне продолжать? Ты ведь знаешь, я хороший журналист.

— Можно не продолжать.

— В таком случае в воскресенье вечером?

— В воскресенье?

— Здесь, в моем кабинете. Мы поговорим об этом.

Фрэн так долго не отвечала, что на мгновение его охватил страх. Его влажные ладони похолодели, и он заговорил в самую трубку: — Фрэн… Фрэн… я не трону тебя… Обещаю… Пальцем к тебе не притронусь…

— Я тебе верю. — В ее голосе он почувствовал презрение к себе. На другом конце провода положили трубку, и Паркер процедил сквозь зубы: «Сука! Сука проклятая! Думаешь, я насиловать тебя буду, что ли?!» Он в бешенстве вскочил, ненавидел себя и ее. Но, когда вспомнил о воскресном вечере, ненависть улетучилась. Он был даже доволен собой. Напевая под нос какой-то мотивчик, надел пиджак, выключил свет и прошел через большую, пропахшую чернилами комнату, где в полутьме, освещенные единственной тусклой лампочкой без абажура, праздно стояли печатные станки. Он закрыл наружную дверь, запер ее на ключ, поднял воротник пальто и медленно зашагал в темноту.