Чарльз Мерджендал - Куст ежевики

…И действительно, что тебе еще оставалось делать? И ты любила меня днем, и глаза твои сияли, и на лице лежали солнечные блики, а блестящие черные волосы были собраны на затылке в узел и не рассыпались по подушке на убранной постели, а потом широко распахнулась дверь, и мы увидели мальчика — слишком рано он вернулся из школы, — который стоял как пораженный громом, а я смотрел на него, лихорадочно собирая разбросанную на полу одежду… Потом мальчик бросился вон из спальни… Вот он сбежал по лестнице… с грохотом захлопнулась дверь… Я тоже ухожу… «До свидания, Эстер…» После этого я ни разу там не был… Услышал об этом от других — что сказал добряк-доктор перед тем, как подняться на галерею и прыгнуть в вечность… Не сам он прыгнул — обманули, предали, столкнули… И мы уже никогда больше не занимались любовью посреди бела дня… впрочем, и ночью тоже… ни зимой и ни летом, ни весной и ни осенью… никогда с тех пор, как увидели застывшие от ужаса глаза мальчика, с тех пор, как бросился твой муж головой вниз, прямо на цветущие тюльпаны…

— Благодарю, шериф… Привет, Вилли… Мои апартаменты готовы?… Спасибо, спасибо… Кто-то есть в соседней комнате… смотрит на меня через решетку… смотрит, смотрит — как тогда… Выпустите меня отсюда! Эстер, где моя одежда, Эстер?… Что ты уставился на меня, парень?… Слышишь, сейчас же перестань так смотреть!

— Простите, доктор, — сказал Вилли. — Он сейчас уснет. Каждый раз, когда его сюда доставляют, он несет чушь. Не принимайте это на свой счет.

— Хорошо.

Вилли все никак не мог успокоиться.

— Слушай, хочешь, я попрошу Ларсона перевести его в Траусделл?

— Спасибо, не беспокойся об этом, Вилли.

— Ну что ты, док, никакого беспокойства.

— Все в порядке, Вилли.

Вилли ушел. Шеффер захрапел. Гай посмотрел на его морщинистое лицо, которое было тогда, много лет назад, в ту ужасную минуту, молодым и испуганным. Кстати, он больше не думает об этом. У него теперь другие кошмары. Гай повернулся спиной к спящему старику и распечатал письмо, которое передал ему через Вилли доктор Треливен. Он развернул сложенный листок, удивляясь, что бумага голубая. Интересно, подумал он, о чем ему может написать доктор Треливен.

Письмо, однако, было от Мар.

«Дорогой мой Гай!

Когда в последний раз я видела тебя и говорила с тобой — это было давно, кажется, с тех пор прошли годы, — я сказала тебе, что ты, в принципе, можешь снова считать себя свободным человеком. Теперь, однако, ты не в состоянии бороться за свою свободу. Что ты можешь сказать суду после своего же признания? Как честный человек ты не откажешься, конечно, от своих слов, и мистер Мосли тысячу раз прав в своем нежелании привлекать тебя как свидетеля защиты. Однако я не могу позволить тебе расплачиваться одному за преступление, которое было совершено в общем-то по моей вине — это скорее мое преступление, чем твое.

Когда-нибудь настанет для нас час расплаты. Сейчас ты уже расплачиваешься, да и я страдаю, любя тебя, но не имея возможности выражать свою любовь. Ты понимаешь? Я люблю тебя, но не могу отдать тебе свою любовь. Мы оба расплачиваемся и будем расплачиваться, пока Господь не простит нас, однако закон пишется не Богом, и сражаться с ним можно только вооружившись его же методами, так что нравственность здесь ни при чем.

Милый Гай, ты не можешь сражаться с законом, говоря правду, а я могу, и завтра я это сделаю, потому что хочу, чтобы ты был свободен. Наберись терпения, Гай. Помнишь, ты сказал мне: «Когда-нибудь ты полюбишь меня сама». И я ответила: «Да, наверное», — это означало, что когда-нибудь я смогу любить тебя свободно, открыто, без страха, которым скованы сейчас наши сердца.

Мы не должны оправдывать свой грех, прикрываясь удобными для нас рассуждениями о морали. Мы совершили зло, Гай. И оправдан ли был твой способ защиты этого зла — защиты Лэрри, меня, Сэма, да и себя самого тоже, — решать не тебе и даже не людям — Богу.

Но закон — есть закон. По закону мы виновны, и ты никогда не сможешь оправдать себя перед судом, меня же ни в чем не обвиняют, хотя мое место — рядом с тобой, на скамье подсудимых. Поэтому будет справедливо, если я возьму на себя часть твоих страданий и попытаюсь вернуть тебе свободу.

Завтра, по совету мистера Мосли, я дам показания как свидетель защиты, потому что я хочу, чтобы ты вернулся к своей работе и получил возможность снова стать свободным человеком. Я хочу, чтобы наш ребенок родился, и когда-нибудь я позову тебя и буду любить тебя, как ты любил меня. Я мечтаю, чтобы настало это наше «когда-нибудь». Я с благодарностью приму его таким, каким оно будет, — на все воля Господня. Только оно вообще не настанет, если я спрячу свою вину, если у меня не хватит духу признать принародно хотя бы часть ее.