Хан Ган - Человеческие поступки [litres]

Почти сотня человек сидела вплотную друг к другу в тесном пространстве, и со всех тел ручьями струился пот. Что там на шее – стекает ли пот, ползет ли насекомое – нельзя было отличить, нельзя было проверить. От такой потери влаги горло раздирала жажда, но пить можно было только три раза в день, во время еды. Помню такую нестерпимую жажду, что возникало животное желание пить собственную мочу из ладони. Помню страх от того, что вдруг можешь провалиться в сон, страх от того, что они в любой момент могут подойти и потушить горящую сигарету о твое веко.

А еще помню голод. Голод, на белесых присосках прочно прилепившийся к впавшим глазницам, лбу, макушке, затылку. Помню, когда в бреду мне казалось, что этот голод-присоска высосал всю душу и, раздуваясь как шар с белой пеной, вот-вот лопнет внутри меня.

Еда, которую нам подавали на подносе с ячейками, всегда была одинаковой: горсть вареного риса, половина миски супа, немного кимчхи. Эту порцию мы делили на двоих. Когда в паре со мной оказался Ким Чинсу, я, находившийся в состоянии бездушного скота, почувствовал облегчение. Потому что напарник вряд ли мог съесть много. Потому что его лицо было очень бледным, а вокруг глаз – темные круги, как у больного человека. Потому что в лихорадочном блеске его безжизненных глаз уже не было никаких желаний.

Месяц назад я услышал сообщение о смерти Ким Чинсу, и первое, что возникло в памяти, были его глаза. Он вылавливал в жидком супе ростки сои, как вдруг неожиданно посмотрел на мое лицо. И эти спокойные глаза уперлись в меня, напряженного от страха, что он съест все ростки, уперлись прямо в мои глаза, которые с ненавистью следили за его шевелящимися губами. Это были холодные и отрешенные глаза существа, превратившегося в такого же зверя, что и я.

Я не знаю.

Не знаю, почему Ким Чинсу умер, а я, напарник, деливший с ним еду, до сих пор живу.

Может, Ким Чинсу страдал больше, чем я?

Нет, и я достаточно страдал.

Может, Ким Чинсу не мог уснуть, спал меньше, чем я?

Нет, и я не могу спать. Ни одну ночь не спал глубоким сном. Пока дышу, наверное, так и будет продолжаться. После нашего первого разговора, профессор, когда вы позвонили и спросили о Ким Чинсу, я много думал. И после вашего второго звонка, когда мы договорились встретиться здесь, я тоже думал. Я думал каждый божий день, без исключения, все думал и думал: почему он умер, а я все живу?

Профессор, вы же сказали по телефону, что случай Ким Чинсу не единственный. Сказали также, что среди нас к самоубийству было склонно много людей.

В таком случае, выходит, что вы хотите мне помочь? Однако разве научная работа, которую вы собираетесь писать, задумана не ради вас самого?

Мне не понятны слова о том, что вы психологически анатомируете смерть Ким Чинсу. Вы можете восстановить весь процесс его ухода с помощью записи моих слов на диктофон? Возможно, в том, что пережил он и что пережил я, есть много общего, но этот опыт никоим образом нельзя назвать одинаковым. Как можно анатомировать его смерть, если вы не слышали от него самого все, что он испытал в одиночку?

Я знаю, что даже среди нас Ким Чинсу подвергали особенно изощренным пыткам. Наверное, потому что в его внешности было что-то женственное.

Нет, в то время не говорили. Я об этом услышал лет десять спустя.

Они заставили его выложить член на стол и угрожали хлестать по нему деревянной линейкой. Рассказывали, что они оголили нижнюю часть его тела, связали сзади руки и бросили на газон рядом с тюрьмой, лицом вниз. Рассказывали, три часа, пока он лежал там, крупные муравьи кусали то, что между ног. Я слышал, после освобождения ему почти каждую ночь снились ужасы, связанные с насекомыми.

Раньше мы не были знакомы. Так, встречались мимоходом, виделись только в коридорах здания Управления провинции. Ким Чинсу в том, 1980-м году, поступил на первый курс университета, на щеках у него еще рос пушок. Его необыкновенно густые ресницы контрастировали с белокожим лицом. При каждом взгляде на него появлялось ощущение, что он очень быстро ходит. Возможно, так казалось из-за его длинных рук и ног, тонкой талии. Он помогал раненым, организовал учет тел погибших, добывал гробы, государственные флаги для проведения похорон… В общем, насколько я знаю, он занимался такими делами.

По правде, мне и в голову не могло прийти, что этот товарищ останется с нами в последнюю ночь. Я считал его одним из тех студентов, которые предлагают собрать оружие и до прихода правительственных войск покинуть Управление провинции. Одним из тех, кто говорит, что жертвы не нужны, что ни один человек не должен погибнуть. Даже увидев его вечером в Управлении, все еще сомневался. Думал, он ускользнет до полуночи.