Доржийн Гарма - Первые шаги

Наянтай встал. Смерть не возвещает о своем приходе. Никто не в силах отогнать ее от своего порога… Снежный барс — редкое животное, говорят, что он занесен в Красную книгу и никто не имеет права его убивать. Что же, сидеть и ждать, когда зверь уничтожит стадо? Высосет эта страшная кошка кровь у скота, а потом убьет двух обитателей маленькой юрты — семидесятилетнего старика и мальчишку, с таким трудом преодолевших перевал. «Я — старик, мне что, можно и умереть, я свое прожил, солнце мое клонится к закату. Но чем провинился перед судьбой этот мальчик, ведь жизнь его только что началась?»

— Дедушка, ты куда?

Наянтай не ответил. Он думал о том, что ночью ему предстоит выдержать последнюю битву за жизнь. Отступления нет. Даже если придется умереть самому. В дымоходное отверстие скользнул последний луч солнца и погас. Старик взял топор, которым рубил карагану, и вышел.

Радиоприемник возвестил о новом полете в космос. Сквозь шум эфира пробился женский голос, сообщивший о том, что в горах Тэнгэр-уул во время пурги пропали старик и мальчик. На их поиски выехали машины.

— Пока что я не арестую тебя. Иди домой, отдохни, а утром придешь. И оденься потеплей, холодно. — Милиционер, который доставил Пурэва в аймак, сочувственно улыбнулся. «Вот спасибо», — подумал Пурэв и побежал к коню.

Облака сгущались, с неба посыпался редкий снег. Ветер гонялся по степи за перекати-полем. Стояла ранняя весна.

Пурэв оседлал коня и, подтянув подпругу, тяжело вздохнул: «Ох, беда, беда!» Ведь не маленький он, пора бы уж понимать, что к чему. А ведь ему казалось — он разбирается в жизни. Но бывает, что теряешься, делаешь ошибки. Почти тридцать лет прошагал Пурэв по крутым дорогам жизни. Иногда творил глупости, потом жалел об этом. Вот и сейчас очень раскаивается в том, что произошло. Еще сегодня ехал он из сомонного центра, спокойно покачивался в седле. Завтра этого уже не будет.

«Эх, горе, горе!» Пурэв подстегнул коня. Путь предстоял неблизкий. Может, и не стоит так переживать. Что сделано, то сделано. Он повернул коня в степь. Ветер клонил к земле ковыльные травы.

За всю свою жизнь Пурэв никогда никому не сделал зла. В школе он полюбил музыку, научился играть на баяне. На праздниках, особенно когда выпьет, играл так громко, что оглушенные гости начинали негодовать.

Баян заменял ему друга в его одинокой жизни. Когда Пурэву бывало плохо, он растягивал мехи, и все, что накопилось на душе, вся горечь, печаль — все превращалось в музыку. И становилось легче.

Когда он был в хорошем настроении, пальцы весело бегали по кнопкам, а в груди соловьи пели. Сердце его радовалось, и казалось, вся вселенная кружится в веселом танце под его музыку. У каждого своя страсть. Иные готовы тысячи отдать за хорошую трубку. Пурэв был готов отдать тысячи за баян. Но его баян достался ему дешево, и Пурэв считал себя счастливчиком.

В дни концертов художественной самодеятельности у Пурэва настоящий праздник; солнце светит в его душе, лицо сияет, руки весело растягивают баян, торжественная мелодия вступления разносится по всем уголкам парка. При всем этом Пурэв не знал музыкальной грамоты. Да и зачем ее знать? Достаточно и того, что он умеет так хорошо играть на баяне. Самое большое счастье для Пурэва — сидеть дома и подбирать какую-нибудь любимую мелодию.

Все живут по-разному. Взять хотя бы хозяина соседнего айла Довчина. Выпьет немного — и давай кричать на жену, а бывает, что и побьет. Люди считают это большим грехом. А сам Довчин говорит: энергия в нем дурная копится, ее надо время от времени выпускать. Вот он и буянит. Вообще-то он гордился своей силушкой и еще тем, что жена не смеет ему ни в чем перечить. Пурэву невыносимо было на это смотреть. Он и в школе вел себя странно: заступался за девочек, которых мальчишки колотили.

Девушки, зная отзывчивость Пурэва, то и дело просили:

— Пурэв, помоги принести воды!

— Пурэв, сходи со мной в магазин, помоги принести мешок муки.

И он с радостью помогал. Но лишь одна царила в его думах. Лишь она одна, прекрасная, как рассвет, жила в его сердце. Это была странная любовь — подъедет он к ее юрте раз в месяц, дождется, когда она выйдет, полюбуется ею и уедет. Пурэв не обижался, если любимая не глядела на него. Вышла она замуж, отдала свое сердце другому, он и тогда не обиделся… Пусть чужая жена — он, как прежде, подъедет к ее юрте и глядит на нее, не нарадуется. А ей и невдомек, чего он возле ее юрты делает.