Игорь Безрук - Время лохов [СИ]

— Как знаешь, — Дрыщ сразу же потерял ко мне интерес.

Я переоделся, сунул влажное белье в сумку.

— Пошли провожу, — предложил Баскаков.

Вышли во двор. Стемнело еще больше, но уличные фонари и снег не давали тьме сгуститься.

Баскак закурил. Я отказался.

— С завода-то чего ушел? Попробуй, найди сейчас чего-нибудь.

— Не знаю. Не хочу сейчас задумываться над этим, но что не вернусь — это точно, опостылело унижаться.

— И куда теперь?

— Там видно будет, — не больно весело усмехнулся я. — Пойду. Спасибо за игру, прямо душу отвел. Увидимся еще как-нибудь.

— Конечно увидимся, — горячо пожал мою руку Баскаков.

Разошлись. Меня резануло прощание с другом: как будто мы снова расставались на долгие годы. Но уже через пару минут, взбодрившись морозным воздухом, я и думать об этом забыл, не шел, а словно парил над землей. Меня это радовало: возвращалось старое ощущение парения, которое всегда возникало у меня после каждой тренировки и которое потом, казалось, ушло навсегда. Значит, я еще полон сил, еще не сдался, во мне остался жар, подпитывающий изнутри. И эта авантюра со стиральным порошком… По сути, я еще час назад был безработным, — а тут тебе первое предложение. И хотя я от него отказался, знак, что нечего отчаиваться, судьба еще не раз даст реальный шанс подняться, был мной воспринят с радостью: будут еще подобные предложения, будет и на моей улице праздник, надо только сильно верить в это. По-настоящему.

Вы никогда не задумывались, каково это чувствовать себя безработным? Хотя нет, не совсем точно. Безработный — скорее всего и, наверное, прежде всего человек, ищущий работу, жаждущий найти, желающий работать. Я же пока ничего не желал, я отдыхал, пытался на полную катушку проникнуться новым чувством: ощущением свободы. Я не собирался стать тунеядцем, существом, которое полностью осознало вкус безделья, не собирался сидеть на чьей-либо шее, лодырничать, просто наслаждался своим ничегонеделаньем.

Меня теперь мало что беспокоило. Расчетных, которые я чудом получил (чудом, ибо люди иногда по полгода ждут подобной подачки), при скромном рационе мне хватит месяца на полтора. Значит, я ещё смогу куда-нибудь съездить. К примеру, на шабашку (калымная работа и при Союзе всегда была денежной). Но пока я только спал, ел, смотрел телевизор или читал, заранее зная, что всё это мне скоро надоест. Но я упорно продолжал читать, смотреть телевизор и кайфовать от свободы, иногда, правда, ловя себя на мысли, что все это так, несерьезно, временно, что пройдёт какое-то время и я снова поднимусь в шесть утра, выпью горячего крепкого чаю со свежим аппетитным бутербродом (сливочное масло поверх срезанного куска батона я с удовольствием размажу вдоль и поперек кухонным ножом), потом закоулками побреду мимо Центра занятости, мимо нового здания налоговой инспекции (моя бывшая восьмилетка), миную недлинный ряд вытянутых слева и справа однообразных гаражей и вольюсь в конце концов в гудящий, как пчелиный рой, поток таких же работяг, как и я. Но чудес не бывает, и я снова, открыв поутру глаза, вижу свой посеревший от времени потолок, оклеенные бумажными обоями стены, настенные часы над входом в гостиную и вспоминаю, что на самом деле я остался без работы и без жены.

Лида, видно, совсем про меня забыла, а может, нарочно играет в «кто кого пересидит». Ну и пусть играет, я не пропаду, я уверен в себе как никогда. Разбазаривать нажитое имущество не в моем характере, спиться не сопьюсь — не больно на спиртное падок, загулять не загуляю — ленивым стал в последнее время на баб. Так что еще неизвестно, кому от ее ухода стало хуже. Как прежде я встаю в шесть утра (привычка еще не оставила), пью чай, слушаю музыку, потом до восьми заваливаюсь читать. Это время раскачки. Часам к десяти иду на рынок, затариваюсь, заглядываю к родителям (жалобно воркующая мать, туманно глядящий отец — у него почти с каждым днем ухудшается зрение). Вернувшись домой, опять раскрываю книгу, вечером смотрю телевизор (особенно полюбившийся в последнее время «Форт Баярд») или бегу играть в баскетбол в «бурсу», если там есть Баскаков, — так и проходят однообразно мои теперешние дни.

Мать, конечно, меня жалеет, потому что сильно любит. Жалеет больше о том, что я остался один, а не потому, что от меня ушла Лида.

Мама никогда не считала Лиду моей второй половиной. «Вы совершенно разные, — как-то обмолвилась она. — Тебе будет с ней трудно». Сказала один раз, больше не повторялась, во всём и всегда предоставляя мне право выбора. Я был ей за это благодарен.