Джерри Спинелли - С любовью, Старгерл

– Теперь ее не заткнешь, – усмехнулась та.

Еще она всучила мне целую дюжину пончиков. Бесплатно.

Заходила к Бетти Лу. Обнимались и плакали, словно сестры, которые потеряли связь сто лет назад – и вдруг нашлись.

Еще ездила на велосипеде до кладбища – повидать Чарли. От одного вида его шарфа в красно-желтую клетку у меня поднялось настроение. Бетти Лу я оставила половину Марджиных бесплатных пончиков, а остальные вручила Чарли. Он вставил в ухо слуховой аппарат, козырьком приложил руку к глазам и прищурился, глядя на меня.

– Это ведь ты была, да?

– Где?

– На пожаре. Это ты – та девочка.

Я протянула руки, словно для наручников.

– Признаюсь.

Он обернулся к могильной плите, подняв указательный палец.

– Вот видишь? Я тебе говорил. Эта та девчонка с забавным именем. – Он поднял взгляд на меня: – Как тебя там? Лунно…

– Старгерл.

– Ага, вот-вот, видишь? Старгерл. Я тебе говорил.

Он хотел уступить мне свой стул, но я присела рядом прямо на землю. Мы поговорили. Точнее, говорил он. О Грейс. О том, как они познакомились в шестилетнем возрасте. На почве рыбы. В те дни там на месте магазина «Всё за один доллар» находился рыбный рынок. Они пришли туда оба со своими мамами. И так вышло, что женщины нацелились на одну и ту же рыбину. На палтуса, прямо с Аляски – Чарли это помнит отчетливо. Обе они оказались страшно предупредительны – каждая настаивала на том, чтобы палтуса купила другая.

– Он ваш!

– Нет, ваш.

А до этого момента они даже знакомы не были – совершенно чужие люди.

Продавец в белом фартуке все стоял и ждал, а мамы Чарли и Грейс всё старались перелюбезничать друг друга.

– Пожалуйста, берите его вы.

– Нет, вы.

Всякий раз, произнося это, Чарли подхихикивал. И даже хихиканье у него выходило хриплым и грубоватым.

Наконец Грейс, эта кроха-пискля, воздела ручки к небесам и огласила весь рынок ревом:

– Я возьму!

Рассказывая об этом, Чарли сам вскочил со стула и воздел руки. Все кладбище огласилось нашим хохотом.

Потом он снова устроился на стуле и вытер слезящиеся от смеха глаза.

– В общем, рыба досталась маме Грейс.

А я, как-то не подумав, вовсе не желая дерзить или заходить за какую-то черту, вдруг выпалила:

– А вам досталась сама Грейс!

Он рывком повернул ко мне голову. И прямо-таки просиял, просиял, как оперение ангельских крыльев. Ах, Лео, никто и никогда в жизни мне не улыбался так .

И Чарли принялся рассказывать. Все рассказывал и рассказывал, несколько часов подряд своим грубоватым голосом. О том, что у них с Грейс есть дочь. Это она завозит его на кладбище и забирает оттуда по дороге на работу и с работы. И еще много, много всего о нем и о его покойной любимой. Они поженились в восемнадцать. Пятьдесят два года вместе.

Нет! Шестьдесят четыре, если считать от палтуса.

Да нет же! Шестьдесят восемь, если прибавить то время, что она провела на кладбище.

Как и Ниву, теперь Чарли было не заткнуть. Он все трещал, трещал, и я начала понимать, что в этой трескотне – не просто воспоминания и не просто желание побеседовать. В ней – переживание , проживание заново, а единственный способ прожить что-то заново – это поделиться этим с кем-нибудь. И вот он и оказывает мне величайшую честь, какую только можно себе представить: знакомит меня с Грейс.

Когда я наконец встала, чтобы уйти, он еще долго не отпускал мою руку. Пустой кулек из-под пончиков я прихватила с собой. Хотелось сохранить что-нибудь на память об этом дне.

А = (Ал) Ринголд, 431 (З)

На сей раз ссориться не пришлось. Мама, покачиваясь со сна, покорно сползла по лестнице и забралась с ногами в кресло-качалку на крыльце. Я накрыла ее одеялом. У нас с каждым днем становится холоднее.

Огоньки соседских жилищ, как всегда, освещали мне путь по Раппс-Дэм-роуд до Календарного холма. Сегодня в поле оказалось как-то особенно темно и мрачно, только месяц слегка поблескивал в небе. Я сказала маме по рации: «Старгерл приземлилась. Конец связи» и направила фонарик на развалины дома ван Бюренов, но так далеко луч не доставал. Комковатая почва хрустела под ногами. Я даже пожалела, что не взяла с собой костыль.

В луче света моя почти завершенная четверть круга из белых колышков-шпателей казалась чем-то сверхъестественным, неземным, словно наследие инопланетян или древних цивилизаций. Метки я пронумеровала фломастером. Ко дню пожара их накопилось 15. Учитывая трехнедельный пропуск, взяв шпатель в этот раз, я проставила на нем номер 19. Подойдя к последней установленной метке, опустилась возле нее на корточки и посветила со всех сторон. Что-то было не так. Я ожидала увидеть надпись «15», но на ней никаких цифр не нашлось. Я перешла к предыдущей. И на ней – никаких. То же и с третьей. Только добравшись до четвертой метки от конца, я обнаружила свое последнее обозначение: 15.