Джерри Спинелли - С любовью, Старгерл

Я вышла из своего я. Теперь я – нигде. И повсюду. Никаких «когда». Никаких «потом». Только мир вокруг. Существование в такой форме столь чисто и просто, что память ни за что не цепляется. Чем успешнее проходит у меня медитация, тем меньше я впоследствии о ней помню. А о сегодняшней я не помню совсем ничего – только точку входа на последней мысли об Эльвине и точку выхода: открываю глаза и обнаруживаю…

…Перри!

…Сидит рядом.

Скрестил ноги, ладони кверху на коленях, спина прямая, плечи расправлены, глаза закрыты. В точности как у меня. Передразнивает, что ли? Или он тоже занимается этим долгие годы?

Я уставилась на него и стала ждать. У него и ресница не дрогнула. Мне припомнилось, как тогда, в пустыне, я давала тебе урок медитации. И внезапно почувствовала укол острой жалости. Все это было для тебя необычно, ново (как многое во мне для Лео было ново!). Ты не понимал, что происходит, у тебя не очень хорошо получалось – но ты прилагал усилия, старался изо всех сил. Наверное, ради меня?

В конце концов Перри открыл глаза, но продолжал глядеть в пустоту прямо перед собой, словно никого рядом не было.

– А ты соврал, – сказала я.

– А?

Он не двигался. Только скосил на меня глаза.

– Соврал. Сказал тогда на крыше, что не медитируешь.

– Точно. Соврал.

– Ты что, никогда не ходишь в школу?

– А ты ?

– Я учусь . И это – часть моей учебной программы.

– Основы высшей медитации?

– Элементы небытия. Но, боюсь, я никогда не постигну их так глубоко, как хотелось бы. – Интересно, он когда-нибудь повернется ко мне и посмотрит прямо?! – Ты меня передразнивал?

Он повернулся:

– Нет.

– Ты часто занимаешься этим ?

– Нет.

– Хорошо получается?

– Да. Очень.

Я поверила.

– Значит, вот каким образом ты бежишь из «мусорного мира», в котором приходится жить?

– Наверное. – Он пожал плечами.

– И крыша из той же серии?

– И крыша.

Я огляделась.

– Что ж, поздравляю. Ты сидишь здесь уже какое-то время и до сих пор не намусорил.

Он выставил вперед указательный палец:

– О, ты мне напомнила!

Затем вытащил из кармана упаковку жвачки. Выдвинул одну пластинку и протянул мне. Я, поблагодарив, отказалась. Тогда Перри сам развернул ее и отправил в рот. Обертку смял. Огляделся. И протянул мне. Я взяла у него комок бумаги и сунула в карман.

– Нет, серьезно, – переспросила я, – тебе сходит с рук, что ты не ходишь в школу?

– Я хожу, – отозвался он. – Просто часто болею. Я болезненный. Хилый.

– Или просто нравится сбегать от гарема, а, Одуван?

– Передышка всем бывает нужна.

– А как у вас там все устроено, Одуванчик? Выгуливаешь их по очереди? Или всех вместе?

Он погрозил мне пальцем:

– Это закрытая информация. Тайны гарема.

– А численность тоже засекречена? Сколько у тебя там пчелок? Только те три, что были в пиццерии?

– Только они. Но количество вакансий не ограничено. Найдется место и для четвертой. Хочешь пополнить ряды?

– Уволь. Я не создана для гарема.

Он рассмеялся.

– Однолюб, да?

Я не слишком хорошо умею изображать застенчивость, но попыталась:

– Возможно.

– Лео из Аризоны?

Надо же, помнит. Это что-нибудь да значит.

– У тебя неплохая память.

– Тот парень, что тебя бросил?

– Я никогда такого не говорила.

– Пуся говорила.

– Пуся любит врать. Сама в этом признается.

Перри рассеянно поглядел в глубину парка:

– Ну, бросил или нет, во всяком случае, он там…

– А ты тут.

Он вскинул руки:

– В яблочко.

Я живо представила себе, как эти руки смыкаются вокруг меня. И еще вспомнила о твоих.

– О боже, что я упускаю со своими антигаремными предрассудками, – в притворном унынии заметила я.

Его темно-голубые глаза остановились на мне:

– Да. Очень жаль.

Эта реплика отлично вписывалась в сценарий нашего остроумно-кокетливого флирта, но в этих глазах было что-то еще. Мы по-прежнему восседали, скрестив ноги, на столе для пикников. Соприкасаясь коленями. Что-то заставило меня продолжить легкую болтовню.

– Так ты сюда явился в качестве менеджера по кадрам, что ли? Вербуешь меня?

Перри изобразил святую невинность – такую же притворную, как мое недавнее уныние.

– С чего ты взяла? Зачем мне это?

– Ответ на этот вопрос прозвучал еще в пиццерии «Ди-Лайт»: ты считаешь меня замечательной.

– Это слова Стефани. Я говорил: «интересной».

– Ну, – я легонько толкнула его в колено, – и что же во мне замечательного ?