Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

Что он нечаянно пародирует Гоголя, этого — после стакана коньяка и бутылки водки — Никодим Афанасьевич не заметил.

«А что?.. на все сегодняшние происки Врага отец Александр нашёл бы достойный, разящий Лукавого наповал, ответ! А отец Питирим и слушать бы ничего не стал — погнал бы поганой метлой Нечистого! А я?.. слушаю, сволочь, а возразить ничего не могу! Да… нет, водка ни к чёрту! Уже бутылка — и не берёт… добавить?.. да! И куда эта сука запропастилась?.. а-а — вот она где, зараза! И лимончик, лимончик… а почему ты ему не можешь возразить? Или хотя бы — послать к чёрту?.. ха-ха-ха — чёрта к чёрту! Вообще-то — на букву «Ч»… а ещё поучаешь прихожан, что на эту букву Нечистого называть нельзя… ну, и х… с ним! Ха-ха-ха! На «Х», на «Х» я тебя сволочь, вздрючу! Ха-ха-ха! Что?! Опять, мерзавец, цепляешься?! Стоило тебя помянуть на «Ч» — и ты уже тут как тут?! Нет… только показалось… и лимончик, лимончик… а почему, в самом деле, ты его не пошлёшь подальше?.. а потому, господин Извеков! Никакой ты к чёрту не психиатр! И уж тем более — не священник! Душа — вообще не по твоей части! Не случайно — Ириночка… у-у-у — сволочь!.. на медицинском — помнишь? Когда начиналась специализация? У тебя же были все задатки хирурга! И — главное! — интерес, влечение… а ты?! Убоялся ответственности?.. мол, на операционном столе можно и зарезать? Чем радикальнее вмешиваешься в чью-то судьбу — тем большая на тебе ответственность?.. врёшь, сволочь! Да, убоялся… да, ответственности… только не перед совестью или Богом — перед людьми… да не перед людьми, мерзавец — перед государственными ублюдками! Время-то, время — помнишь?.. пятьдесят пятый… и хотя Усатый уже два года как сдох… как сказала одна старушка, Иосифу Виссарионовичу пришла хана… вот уж кому там сейчас приходится попотеть — ха-ха-ха! Да чтобы поправить совершённые им злодейства — не хватит вечности… кончай, Извеков, злорадствовать! Это — его проблемы… ты давай о себе… ну да — дело врачей-вредителей… институт-то как трясся — а?.. и ты, стало быть, в кусты?.. в ту область медицины, где, как казалось, меньше всего ответственности? Изменив своему призванию! Вот за это, сволочь, теперь и платишь! Думаешь, дети не чувствовали, что ты занимаешься не своим делом?.. чувствовали, господин Извеков, чувствовали! Вот и не было между вами духовной близости… вот и сын твой теперь в Америке… а дочка… Боже, спаси её и помилуй! И — лимончик, лимончик — вот теперь Враг и цепляется… и Мария Сергеевна — ха-ха-ха! И лимончик, лимончик!»

После седьмой рюмки, последние проблески сознания погасли в глазах Никодима Афанасьевича, и он, уронив тяжёлую голову на скрещённые на столе руки, заснул, сидя на стуле — среди освещённого стосвечовой электрической лампочкой вопиющего беспорядка: опрокинутая пустая бутылка, пристроившийся на коленях ломоть любительской колбасы, и далее, по восходящей: размазанная по клеёнке килька, два кусочка испачканного томатным соусом хлеба, на тарелке, среди лимонных корок, ещё один (со следами зубов) ломоть колбасы, наполненный где-то наполовину «тёщин» графин и венчающая всё это безобразие серебряная вилка, вместо пробки черенком вставленная в пузатый сосуд. А в общем-то — ничего особенного: обычная постзастольная «идиллия» — немногим из русских мужиков не доводилось хотя бы раз в жизни после пробуждения обнаруживать себя среди подобного натюрморта.

И Никодим Афанасьевич, очнувшись примерно через час, не обратил никакого внимания на весь этот бедлам, а лишь скосил глаза в сторону призывно посвёркивающего графина: как, дескать, там — имеется? Там, по счастью, имелось…

О, этот коварный, этот первый, навеянный алкоголем, сон! Особенно — для тех, кто редко напивается по-настоящему. При пробуждении им кажется, что они абсолютно трезвы — ан, нет! Ничего подобного! Стоит добавить ещё пару рюмок — и, как говорится, пошла писать губерния! Руки, ноги — вообще всё тело! — начинают жить самостоятельной, отделённой от сознания жизнью. И при полном попустительстве этого самого, беспробудно спящего сознания вытворяют порой чёрт те что: по его — то бишь, чёрта! — подсказке. Бьют посуду, опрокидывают столы, стулья, но почему-то чаще всего балуются со спичками, газовыми кранами и подкладывают в постель горящие сигареты.

(Конечно, для истинного Врага масштабы — не те; и потому знающие люди авторитетно утверждают, будто это проделки вовсе на сатаны, а всего лишь Зелёного Змия — что же, вполне возможно…)

Однако случается и прямо противоположное: руки едва дотягиваются до водки, ноги не держат, центр тяжести находится неизвестно где и туловище от малейшего толчка — даже от особенно резкого удара собственного сердца — готово упасть со стула, а мысли порхают! Преисполненные необычайной лёгкости, постоянно перескакивают с одного на другое, порождая иллюзию соединённости со всем Мирозданием — всяком вздору придавая значение непреходящих истин. И иногда — действительно! — в таком состоянии отравленному мозгу открывается что-то ценное. Увы — тут же и забываемое. И у Никодима Афанасьевича случилось пробуждение именно этого — второго — типа. Убрав из графина вилку и с трудом наполнив и выпив рюмку, священник закурил — и завертелись, закружились его невесомые мысли: