Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

Лукавый, тем временем, не унимался:

«Ко Мне, отец Никодим, ко Мне! Да ты не боись, свя-я-щенничек, — общество у Меня отменное! Многие, знаешь ли, кого вы на потребу дня в слепоте душевной провозгласили святыми, обретаются у Меня. А уж зрелищ и развлечений — любо-дорого посмотреть! Например, каждое полнолуние Дмитрий Донской с ханом Тохтамышем ух как дерутся на поединках! На кнутах. Дмитрий-то поначалу заартачился: мол, давай на мечах или на копьях, а Тохтамыш ему — со своим лукавым данником, который, бросив Москву на разграбление, позорно от меня убёг, ни на копьях, ни на мечах драться не стану: дескать, раб только кнута достоин. И ничего не поделаешь: хан-то прав — убёг ведь Дмитрий. Так что князю пришлось в спешном порядке осваивать кнут. Конечно, попервой-то Дмитрию здорово доставалось, больше трёх раундов не выдерживал, да и то нашему рефери приходилось всё время вмешиваться из-за нокдаунов и рассечений. Но уже скоро князь насобачился — у-у-у! А видел бы ты сейчас! Полные пятнадцатираундовые бои! У обоих кнуты как молнии! Но и защита! Редко-редко когда случается нокдаун! А уж нокаутов-то лет сто, почитай, не видели! И как скрупулёзно ни подсчитывают очки — всё время у них вничью. Только вот — не долго уже осталось… Нет, Тохтамыш-то ещё задержится. Как его Магомет ни уговаривает, мол, не пристало тебе, слуге Аллаха, увлекаться до самозабвения языческими игрищами, а он всё равно — в Валгаллу стервец намыливается. Чтобы с викингами, значит, рубиться и пьянствовать. А вот князь — нет, князь понимает, что ему ещё на тысячу лет работы, и если он с каждым своим грехом будет так валандаться, то не успеет и до Второго Пришествия.

Или, лукавый пастырь, ты воображаешь, что Царствие Небесное даруется вашими людскими декретами? Какого-нибудь коронованного кровопийцу, насильника и душегуба провозгласили святым, и — хлоп! Мало того, что он сам в раю, так и для вас многогрешных туда по блату торит дорожку? Мы, дескать, отсюда, а ты оттуда поднажмём на Петра как следует — калиточку он, глядишь, и откроет? А вот дудки, лукавый пастырь! Каждому (по его делам!) прежде чем узреть Свет, попотеть предстоит — жуть! Чтобы, значит, поправить пагубные последствия своих грехов. Молитва — да. Помогает. Но только — когда от всего сердца. О тех, стало быть, кого знал молящийся. Если не лично — то хотя бы по их делам. А то, что ты там у себя в храме бубнишь по записочкам, это, знаешь ли, — медь звенящая и кимвал бряцающий! Ну, и любовь, конечно… но только ведь из вас, в массе своей самоутверждающихся на страданиях ближних, хорошо, если один из миллиона способен любить… вот они — да, они — святые. Но только вы их, как правило, не узнаёте. А если узнаёте — то распинаете».

Как ни возмущался Никодим Афанасьевич, но вынужден был выслушивать этот фантастический бред, эти чудовищные реминисценции из Анатоля Франса, Лео Таксилия и Николая Булгакова — затыканием ушей не отделаешься от того что звучит в голове.

«И всё-таки, отец Никодим, — после небольшой паузы продолжил Враг, — не перестаю дивиться вашей слепоте. Ну, Александр Невский или Дмитрий Донской — ладно. За давностью лет вы можете делать вид, что не помните всех их реальных дел — а воинские заслуги у них, несомненно, есть. Хотя… если каждого удачливого кондотьера «производить» в святые?.. Но, повторюсь, им своей намеренной слепотой вы не слишком навредили — другие времена, другие нравы, другие понятия. Но вот Николай II — ай-яй-яй, достопочтенный пастырь! Уж о нём-то вы имеете предостаточно точных, подтверждённых документами сведений! И вдруг — такой эгоизм вашей, лепечущей о духовном, но помыслами и делами по уши в мирском погрязшей Церкви! А может не Церкви — а? Может, только её иерархов? Что-то я не припомню, чтобы, когда светские власти вашей страны, понося несчастного царя, называли его не иначе как «Николаем Кровавым» — Московская Патриархия заикнулась бы о его канонизации? А теперь — надо же! Стоило в Кремле перемениться ветру — и вот-вот на Руси «просияет» новый святой. Просияет — чего уж! Нет! Чтобы пастырям христианской церкви до такой степени не верить в Бога? Да неужели же в своём зверином эгоизме они не способны понять, какой вред этой богопротивной канонизацией нанесут несчастному Николаю? Сколько добавят ему страданий? Нет, отец Никодим, ты только представь: проигравший все войны, расстрелявший несколько мирных демонстраций, погубивший в итоге и собственную семью, и династию, и Россию — не говоря уже об отречении от надетой Церковью короны — и вдруг святой? На которого должны равняться все православные? Тогда как он бедненький к настоящему времени только-только отслужил жертвам Девятого Января — это же сколько слёз надо было отереть, скольких утешить? А его сердечные сокрушения? Как его Александра Фёдоровна ни утешает — всё равно! Плачет и плачет несчастный царь! Впрочем, и у неё глаза постоянно на мокром месте: чувствует, что — причастна. Хотя старается изо всех сил — всё свободное время проводит среди обездоленных, униженных, оскорблённых и бездарно загубленных по вине её царственного супруга. А тут вы собираетесь докучать ему своими молитвами о помощи и заступничестве! Кому? Тому, кто, обременённый своими грехами, заведомо не может исполнит ни одной вашей просьбы! Но, к несчастью — слышит их! И каждая такая услышанная, но не исполненная мольба — новая рана ему на сердце! Ведь даже после канонизации русским зарубежьем несчастный царь стал плакать едва ли не вдвое чаще! А теперь? Если его канонизирует Московская Патриархия? И добавятся миллионы новых просьб? О, его бедное, его постоянно больное сердце! Нет, с вашей стороны это не просто звериный, это прямо-таки дьявольский эгоизм! Слышишь, лукавый пастырь?!»