Леонид Пузин - Луна в Водолее [СИ]

Сейчас, когда пора утешительных самообманов закончилась, госпожа Караваева с удовольствием обозвала себя почти нецензурным словом — увы, помогло не особенно: к, л, м, н… ять! Было необходимо ещё позавчера! Едва она услышала дрожь и неуверенность в Андреевом голосе! Начать постепенно подготавливать мальчика! А может — и раньше! Сразу — после устроенного Милкой скандала! А она вместо этого? Таскалась к астрологу, жаловалась на стерву-подругу — зачем? Что, видите ли, скажут звёзды?! Воистину —!!! А сегодня?.. сразу без подготовки?.. о, Господи!

Потянувшаяся к трубке рука Елены Викторовны снова остановилась на полпути: нет, в данный момент она не способна! Необходимо сосредоточиться!

Госпожа Караваева скептически посмотрела на крохотную ликёрную рюмку, вместе с кофейной чашкой убрала её в моечную машину, достала большой пузатый фужер и щедро плеснула в него из матовой чёрной бутылки превосходного французского коньяка — граммов, наверно, сто. Очистила апельсин, разломила его на дольки и, закурив, поднесла к губам край фужера — необходимо сосредоточиться. Обдумать: как и с чего начать разговор с Андреем…

…сейчас! Сейчас она наберёт этот заветный (запретный!) номер — и?.. что — и? Господи, до чего же страшно! А вдруг её неразумный мальчик —? Нет! Она убедит! Обязательно убедит! Уговорит, уведёт и спрячет! Уговорит… но — как? Боже, подари мне моего дорогого Андрюшеньку! Ради нашего общего счастья!

Левая рука госпожи Караваевой то тянулась к телефонной трубке, то, касаясь её, мгновенно отдёргивалась — так, будто бы трубка находилась под током высокого напряжения. В конце концов, Елена Викторовна рассердилась на смешную девчоночью нерешительность и, для бодрости обозвав себя идиоткой, набрала нужный номер.

По голосу неуверенно поздоровавшегося Андрея влюблённая женщина сразу же поняла: промедление смерти подобно! На какой-то миг запаниковав, — что я ему скажу? и как? если слова распались на звуки, а язык будто примёрз к гортани? — Елена Викторовна сумела взять себя в руки и, не сказав о главном, (по телефону — немыслимо!) уговорила любовника ждать её через сорок минут в скверике, недалеко от дома. В памятном им обоим скверике. А также, заинтриговав Андрея, попросила его взять паспорт — не объясняя зачем, а лишь намекнув на возможные перемены.

С Садового кольца вырулив на Старую Басманную, Елена Викторовна поймала себя на мысли, что в голове у неё вертится только одно: придёт или не придёт? Да, подавшись её энергичному напору, Андрей согласился — однако, повесив трубку, мог ведь и передумать? Вспомнить, что мама-Люда строго-настрого запретила ему видеться с этой «бесстыжей вампиршей»? С этой «тварью»?

Хотя, конечно, госпоже Караваевой следовало сейчас думать не об этом — через несколько минут всё выяснится само собой! — а о том, как в мальчике разбудить мужчину, готового принимать ответственные решения. И, осознав задачу, Елена Викторовна попробовала изменить ход своих мыслей — безуспешно. Единственное озарение — когда женщина нагло припарковала свой скромный «Опель» близ Елоховской церкви, среди «Мерседесов» и «Фордов» священнослужителей — это всплывшая в сознании, в ходе скандала оброненная Милкой фраза: или я — или ты! «Так и скажу Андрею!»

И когда Елена Викторовна вложила в руку явившегося будто из-под земли охранника двадцатидолларовую бумажку, — мирянам нельзя? конечно! через пятнадцать минут уеду, — именно за это озарение зацепились мысли госпожи Караваевой: пусть Андрюшенька знает, что его мама выбора им не оставила. Конечно — подло, но сука-Милка сама виновата! Как будто сын — это собственность! Которая может испортиться от женских поцелуев! Тьфу! Какая-то ханжеская смесь монастыря с детским садом — даже во рту противно!

На пятачке перед вознесённым над грешной землёй памятнике революционеру Бауману Андрея не оказалось — Елена Викторовна глянула на циферблат наручных часов и нервно раскрыла сумочку: от момента её звонка прошло уже пятьдесят минут, а Андрюшенька, в смысле времени, пунктуальный мальчик… и значит?.. нет! Сейчас! Через две, три минуты! На аллее нарисуется его очаровательно — по-юношески — недосложившаяся фигурка!

Госпожа Караваева достала из сумочки круглое зеркальце, но вместо знакомого до ещё невидимых морщинок у глаз лица амальгированное стекло отразило несколько бесформенных пятен: карминно-красное — рот, два бледно-бордовых — скулы и щёки и нечто тёмно-коричневое в обрамлении белого и чёрного — глаза. Для носа и лба, оригинальных по лепке ноздрей и надбровных дуг, но нейтральных, ничем не примечательных по цвету, коварное зеркальце не нашло ни лучика — они исчезли. Во всяком случае — не отразились. Да и отражённые яркие пятна не оставались на своих местах, а смещались и дёргались до тех пор, пока Елена Викторовна не сообразила, что крупной дрожью дрожит её левая, судорожно сжимающая зеркальце, рука. И хотя мысли госпожи Караваевой были заняты совершенно другим, однако, как женщина, она не могла потерпеть подобного безобразия и немедленно заключила в сумочку предательское стекло — сердито щёлкнув застёжкой. Затем, повернувшись спиной к памятнику, рассеянно зашагала по липовой аллее — в направлении Пушкинской библиотеки. И уже через тридцать секунд этого автоматического хода на перекрестье тропинок напротив ограды помпезного особняка буквально-таки наткнулась на Андрея — спокойно устроившегося на лавочке с конусообразной блямбой мороженого в руке.