Мо Янь - Лягушки

– Опять ты глупости несешь. Его чувство ко Львенку одностороннее, это, как говорится, «коромысло цирюльника – жар лишь с одной стороны» [75] Поговорка-иносказание (сехоуюй) основана на устройстве принадлежностей бродячего цирюльника: с одной стороны коромысла – шкафчик с инструментами и табуретка, с другой – деревянная бочка с медным нутром для подогревания воды. . Львенок ни разу не обмолвилась, что что-то к нему питает. А выйди она за тебя, это будет то, что называется «хорошая птица знает, на каком дереве свить гнездо». Кроме того, любовь штука такая, к дружеским отношениям отношения не имеет, это дело исключительно личное. Будь это кобыла, на которую Ван Гань глаз положил, ты, конечно, мог бы уступить ее. Но Львенок человек, раз ты полюбил, то отбить ее у тебя можно только силой. Ты же столько лет прожил на чужбине, столько иностранных фильмов пересмотрел, и все какими-то шаблонами мыслишь?

– Я хоть и не против, но Львенок…

– Об этом не волнуйся, – перебила тетушка. – Она со мной уже столько лет, все, что у нее на душе, я знаю как свои пять пальцев. Говорю тебе истинную правду, любит она именно тебя, и если бы Ван Жэньмэй не ушла, она могла бы остаться одна на всю жизнь.

– Тетушка, дай мне подумать пару дней, ведь у Ван Жэньмэй на могиле земля еще не высохла.

– А что тут думать, за долгую ночь много снов переснится! Если душа Ван Жэньмэй жива на небесах, она бы в знак согласия в ладоши захлопала. Ты спросишь почему? Потому что Львенок добрая, и это просто удача, что у твоей дочки будет такая мачеха! К тому же, – добавила тетушка, – согласно правительственным установлениям, вы со Львенком можете иметь ребенка, и я надеюсь, сможете родить двойню. У тебя, Пао, воистину получается – не было счастья, да несчастье помогло!

Определился день свадьбы со Львенком.

Все осуществлялось под руководством тетушки. Я ощущал себя плывущей по воде гнилушкой, подтолкни меня, и поплыву быстрее.

Направляясь в коммуну на регистрацию брака, мы со Львенком второй раз остались вдвоем.

Первый раз мы остались вдвоем в общежитии, где они жили с тетушкой. Это было в субботу утром. Тетушка втолкнула нас в комнату и вышла, закрыв за собой дверь. В комнате две кровати. Между ними – стол с тремя выдвижными ящиками. На столе навалены пыльные газеты и несколько книг по акушерству и гинекологии. За окном – с десяток подсолнухов с толстыми стеблями. На распустившихся цветках пчелы собирают пыльцу. Она налила мне стакан воды и присела на край своей кровати. Я сел на край тетушкиной. В комнате стоял запах туалетного мыла. На умывальной стойке подвешен умывальный бачок марки «Красный фонарь», наполовину полный воды с мыльной пеной. Тетушкина кровать не прибрана, одеяло не сложено.

– Тетушка с головой в работе.

– Да.

– У меня такое чувство, будто это сон.

– И у меня тоже.

– Ты знаешь про Ван Ганя? Что он написал тебе пятьсот с лишним писем.

– Да, тетушка говорила.

– И что ты об этом думаешь?

– Ничего не думаю.

– Я женюсь во второй раз, да у меня еще дочь, тебя это не смущает?

– Нет.

– А с домашними не хочешь посоветоваться?

– У меня нет домашних.

…Я вез ее на велосипеде в правление коммуны. На дорогу недавно уложили слой битого кирпича и черепицы, велосипед подскакивал, удерживать руль в руках было непросто. Она сидела сзади, упираясь плечом мне в спину. Я ощущал ее вес. Некоторых возить легко, других тяжело. Возить Ван Жэньмэй было легко, возить Львенка – тяжело. Я изо всех сил крутил педали. Порвалась цепь. Сердце екнуло: дурная примета! Неужто с ней мы тоже не доживем до седин? Порвавшаяся цепь упала на землю, как дохлая змея. Я поднял ее и в растерянности огляделся. По обеим сторонам дороги тянулись кукурузные поля, несколько женщин с опрыскивателями распыляли инсектицид. Опрыскиватели гудели, как сигнал воздушной тревоги. На женщинах были пластиковые накидки, марлевые повязки, головные платки. Труд адский, но из-за облачков испарений, поднимавшихся из изумрудной зелени кукурузных полей, в нем было нечто поэтическое – словно возносишься в заоблачные дали. Вспомнилась Ван Жэньмэй. Она храбрая, даже змей ловить не боялась. Брала змею за хвост, как я поднял велосипедную цепь. Она тоже работала с распылителями, вскоре после расторжения брачного договора с Сяо Сячунем ее и из школы уволили. От ее волос сильно пахло инсектицидом. Она еще смеялась, мол, не стоит мыть – и вшей отпугивает, и комаров. Когда она мыла голову, я с кувшином в руках лил ей сзади, а она, наклонив ее, хихикала. Я спросил, отчего она смеется, а она расхохоталась так, что чуть таз не опрокинула. При воспоминании о Ван Жэньмэй душа исполнилась раскаяния. Я глянул искоса на Львенка. Специально нарядилась в новенькую рубашку в красную клетку с коротким рукавом и отложным воротничком. На запястье поблескивают электронные часы. Какая она все же пухленькая! Что-то вроде жемчужного питательного крема на лице, запах шибает в нос. Угрей на лице вроде поубавилось.