Александр Ступин - Чёртовы свечи

А вас жаль. Будь я президентом, я бы молодёжи раз в год хотя бы на счёт перечисляла. Попробуй подними детей, если ты не олигарх. Такая страна богатая, а всё впустую уходит. То им футбол, то им хоккей. Какие деньжищи уходят на все эти развлечения… Не люблю я нашего президента. Не люблю. И не голосовала за него никогда. Не наш он. Не то чтобы совсем, а только вот тудема-сюдема. Ну смеёшься ты, думаешь: «Бабушка умом тронулась, в политику подалась». А я на поезде пока ехала, столько от народа понаслушалась… С либералами всё понятно, эти не крутят хотя бы. Им Россия как товар — как бы продать подороже.

— Ну да, к либералам у вас известный подход…

— Ты думаешь, раз батюшка мой следователем был, так и всё? Нет. Он русским был прежде всего. Русским солдатом. И Поклонов — прежде всего слуга Отечества, и полковник Романовский. И ты тоже — русский солдат. Все вы в окопы пойдёте, если что. У меня зять такой же. Да ему только дай, враз штык к винтовке и — в атаку. Я ему поэтому ничего и не рассказывала. Догадывалась, чем всё может закончиться. Ты — осторожный, исследователь, думающий… А он — хулиган и горлопан. Хотя тоже его люблю. Заговорила тебя, да? Ну соскучилась! Рассказывай, как там наши следовательские дела?

Я коротко рассказал о том, что произошло в прошедшем месяце, не забыв попроситься пожить на даче, пока ещё морозы не грянули.

— Может, успокоиться нам? — задумчиво произнесла бабушка Мила, выслушав внимательно меня.

— Успокоиться? Да… Да… Как вы можете? Это же такой… Такая удача. Мы можем нащупать нити, подходы… В жизни такое случается только раз, — чуть ли не кричал я.

Казалось, нет, я действительно был в том состоянии, когда поймал кураж, и чувствовал, что есть возможность приблизиться к пониманию «свечи». Только к пониманию её сущности, предназначению, которое исказили, поломали, развернули против человека… Нельзя это бросить. Это не связано с дурацким представлением о гордости, тщеславии… В этом человеческое — «утверждение», творчество…

— Да-да, я понимаю, так и отец говорил… Он тоже искал всю жизнь короткую свою. Но у тебя семья, жена, дети… Ты их совсем забросил.

— С ними всё нормально. Они в безопасности. А те, кто по полгода в походе? Моряки… Нужно ли это объяснять? А папенька мой? А у Ларисы? Мы их видели сколько раз в неделю, а остальное время: полёты, тревоги… Нормально.

— А если что-нибудь случится с ними, ты себе это простишь?

— Я предпринял максимально всё для их безопасности. Мы опять переехали. Всё обсудили… «Свеча» — это, как вам сказать, шанс, что ли, сделать то, что никто до тебя не делал. Никто. Можно читать лекции, писать книги, делать нужные всем вещи, но… Это даже не фундаментальное по человеческим тёмным понятиям — это за пределами…

Главное, что я понял, — это не за пределами сегодняшних возможностей человека… это за пределами человека… человеческого, мистического, религиозного… научного. Только приняв это, я смог продвинуться… А вы говорите… — я продолжал, задыхаясь от волнения, «летал», сидя на стуле, найдя то, о чём многие из моего круга и мечтать не могли. — Это не просто шанс; это то, что даётся одному, чтобы развернуть историю. Мир, полёты в космос, открытия планет — всё это становится ничтожным в сравнении со свечой!

— Как тебя торкнуло-то. Я и не думала. Хотя, вспомнить папу, похоже…

— Да, мы из одной обоймы… Я так благодарен вам, если бы не это, если бы не это… Я позвоню. Побежал. Спасибо за помощь!

Я пошёл к двери, а она меня провожала. Как на фронт провожала.

— Иди, дитятко. Береги себя. Свидимся ли ещё…

Пока было не очень холодно, можно проводить эксперименты на даче. Здесь безопаснее. Я жёг вещество, бил по нему молотком, взвешивал, пытался определить его плотность — всё это были примитивные школьные опыты. Но что ещё можно было придумать? Нести в университет? И что я там скажу? Если бы продолжал там работать, ну сослался бы на… да просто бы попросил, и для меня бы провели какие-нибудь простые исследования. Но я уж лет пятнадцать как не работаю там… За это время столько изменилось, мои знакомые ушли. Ушли если не из университета, то из нашего времени: курсов, лекций, аспирантур, надежд и ожидания открытий… Что от нас осталось?

Жгу костёрчик, дрова потрескивают, чайник греется. Снежок падает в костёр, на чайник, и тает, стекая каплями в огонь. Хорошо. Воскресенье. В садах уже никого. Сижу в старом плетёном кресле, укрывшись старой женской шубой, и читаю старый дневник Михаила Пришвина.