Хелен Брайан - Долина надежды [litres]

После продолжительных и жарких препирательств с толмачом, в ходе которых последний заявил, что живые бледнолицые принесут им больше ружей, нежели мертвые, чероки согласились устроить привал и разбить лагерь. Они принялись сооружать тесную хибарку без окон, именуемую «зимним домом». Весь отряд набился внутрь, люди прижались друг к другу, чтобы согреться, и укрылись шкурами бизонов, дрожа в лихорадке и задыхаясь в дыму костра. А погода снаружи оставалась неизменной: шел снег, подмораживало, потом наступала короткая оттепель, после которой вновь ударял мороз. День и ночь стали неразличимыми, превратившись в сплошной сгусток боли. Драмхеллеры и французы, сжигаемые лихорадкой, лежали внутри шалаша, потеряв счет времени. Они тупо жевали полоски твердого как камень сушеного мяса, сосали снег и кашляли, кашляли, кашляли.

Франсуа было хуже всех, щеки на его вытянувшемся исхудалом лице горели огнем, а кашель буквально разрывал грудь.

– Помоги мне, Анри, – снова и снова, задыхаясь, умолял он в темноте. – Матерь Божья, помоги мне сделать вдох! Грудь у меня горит, как в огне!

Но Анри и сам был слишком болен и потому мог лишь обнять Франсуа, когда того начинала бить дрожь и он заходился в очередном приступе удушливого кашля. Как-то утром Анри почувствовал, что рука его намокла, и в свете костра разглядел, что губы и подбородок Франсуа перепачканы темной кровью.

Франсуа с безумным блеском в глазах стал бессвязно выкрикивать, что снаружи их караулит сама Смерть, пытаясь пробраться внутрь через узкое отверстие, занавешенное шкурой.

– Смотрите, Смерть уже здесь! – в ужасе крикнул он, тыча дрожащим пальцем в хлопающую на ветру шкуру.

Анри в ответ пробормотал, что это всего лишь ветер, но Франсуа бессильно расплакался и стал умолять их не впускать Смерть. В промежутках между приступами горячечного бреда и тревожного сна Франсуа успокаивался, ему казалось, будто он вновь стал мальчишкой и вернулся во Францию. Чтобы подбодрить друга, Анри рассказывал ему о полях и лесах вокруг замка своего отца, где мальчишками они вместе проводили лето, поселившись в сторожке привратника. Он вспоминал, как жена сторожа сытно кормила их, цокая языком и сокрушаясь по поводу плачевного состояния их штанов и башмаков, и как сам сторож водил их по утрам на рыбалку, когда поля окутывал густой туман, а церковный колокол еще не созывал прихожан на заутреню. Затем они вместе вспоминали, как дикий кабан гонял охотничьих собак, как раненым гончим запихивали внутрь вывалившиеся потроха, а потом зашивали распоротые брюха суровыми нитками. И как позже они соревновались в том, кто первый затащит в постель какую-нибудь деревенскую девчонку.

– Да, – прошептал Франсуа. – Мы ведь еще приедем туда, верно, Анри? Ведь скоро наступит лето? И Гортензия…

– Конечно. Мы не должны забывать о Гортензии.

В последнюю ночь Анри держал друга за руку, то засыпая, то вновь проваливаясь в беспокойный сон, пока Тьерри умолял брата не умирать. Уже в самом конце Франсуа принялся твердить, что Анри – священник, и мольбы об отпущении грехов пробились в его сознание даже сквозь тяжелую дрему. Тьерри потряс его, чтобы разбудить.

– Ты должен…

В голове стоял туман, но Анри попытался вспомнить слова и наконец хрипло забормотал молитву:

– Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами Своего человеколюбия да простит ти вся согрешения твоя. Властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.

Франсуа прошептал:

– Аминь. – Закрыл глаза и умер.

За ночь тело Франсуа остыло и закоченело. Анри, лежавший рядом, понимал, что они должны похоронить его, но земля замерзла, да и в любом случае они с Тьерри настолько ослабели, что не сумели бы вырыть могилу. Утром Анри с Тьерри, дрожа от холода и озноба, вылезли из-под буйволовых шкур и с величайшим трудом выволокли труп наружу. На большее у них просто не хватило сил. Ночью пришли дикие звери, и на следующее утро трупа рядом с шалашом уже не было.

То проваливаясь в горячечный сон, то вновь выныривая из него, Анри подслушал, как толмач и индейцы общаются на своей дикой смеси французского и языка чероки. Несмотря на свое состояние, он понимал достаточно, чтобы уловить общий смысл разговора: о следах и военных отрядах, о трусости бледнолицых, о стоимости скальпов мужчин, женщин и детей, об охоте, о повадках животных, змей, духов и оборотней, обитающих в здешних местах. А потом он опять забылся тревожным сном. В бреду к нему снова пришла та девушка из Вильямсбурга. «Кто ты?» – прошептал он. «Павлин!» – рассмеялась девушка и сделала пируэт, шурша юбками, которые превратились в павлиний хвост. А затем она растаяла в воздухе подобно колдунье из сказки.