Алекс Гарридо - Книга Дока [litres]

– Хм? Что ты хочешь попросить, Бобби?

– Всё, спасибо. Это мне и было нужно: чтобы ты что-нибудь сказал.

Док смотрит на меня пристально, улыбка скользит по губам.

– Что, проверяешь, есть ли я на самом деле?

– Как ты догадался? – спрашиваю я, хотя удивляться тут нечему, он всегда догадывается.

– Я и сам всё время это проверяю, – шире улыбается Док.

– И как?

– В смысле, какой результат?

– В смысле, как именно проверяешь. Ну, и результат, конечно, хотелось бы знать.

Пока он обдумывает ответ, я продолжаю засыпать в хлебопечку ингредиенты по списку, который знаю наизусть: каждый раз я пеку один и тот же хлеб, потому что должно же быть что-то определенное и постоянное, с гарантией и всегда на своем месте. Мой хлеб. В моем доме. Всегда, пока я жив.

Бобби склоняется над распахнутым чревом хлебопечки, серебряной ложкой кладет сахар. Вопрос Дока застает его врасплох.

– Бобби, – говорит Док. – Бобби, что ты помнишь про Климпо?

Бобби оборачивается – ясноглазый, жизнерадостный, как младенец с коробки молочной смеси. – А что я должен помнить про Климпо, Док? – во взгляде и голосе абсолютная готовность предоставить Доку всю информацию по теме – и такая же абсолютная пустота: информации нет.

– Да ничего. Забей.

– Ага, – с облегчением выдыхает Бобби и отмеряет соль.

Док смотрит на него еще пару-тройку секунд, отворачивается, доливает в кружку кофе из тяжелого фаянсового кофейника, красного с белыми уточками. Пьет, молчит.

– Кстати, интересно, что ты об этом спросил, – вдруг говорит Бобби. Голос звучит глухо и как будто хрипло. Бобби откашливается. – Я как раз перед этим думал о Климпо.

Док поворачивается к нему. Бобби как Бобби, никаких младенцев, наоборот – очень собранный, осторожный, как будто проводок выбирает: какой перерезать?

– И что ты думал, Бобби?

– Не помню, Док.

– Ладно.

Такие мысли в голову не пролезают. Как можно подумать: «я умер, а потом оказалось, что это был другой я, а я на самом деле жив»? Это как если тебе сообщили, что твой старый друг умер, и ты приезжаешь, сидишь всю ночь у гроба с семьей, и едешь на кладбище, и после остаешься со всеми, чтобы помянуть усопшего – а месяц спустя встречаешь его на улице и чуть не падаешь от удивления: «Я тебя похоронил, оплакал, я уже учусь жить без тебя, почти научился… Откуда ты взялся?!»

Вот так же, но только о себе самом.

Поэтому никто из них не помнит. Но, может быть, остается смутная тревога, как засасывающая жижа под коркой спекшейся от зноя соленой земли. И тогда голос садится, першит в горле, близко-близко подступает беспричинная тоска. Тело напрягается, замирает, как на краю обрыва. Взгляд, направленный в глубину себя, слепнет. «Что я должен помнить?»

Ничего, Бобби. Тебе там помнить нечего. А я помню, как потерял тебя там. Всех вас там потерял. Ровно девять никогда не бывших лет назад.

– Я вспомнил, – Бобби захлопывает крышку, тыкает в кнопки, слышно, как с гудением вращается мешалка. – Я вспомнил, как Данди заработал свое имя.

– Я думал, ты про Климпо вспомнил.

– А ты все зубочистки сломал, Док. Тебе дать новую пачку?

– Не надо.

– Я про Климпо. Это же было как раз там. Держи.

– Там? Ладно, спасибо.

– Ну да. Ты же видел, как он вытаращил глаза… «Одуванчики, парни, смотрите, одуванчики».

– Нет, было не так. Он уже потом, в самолете, все удивлялся: одуванчики в Африке. Не ожидал увидеть.

– Да нет, Док. Это в Климпо было. Как раз перед тем, как ты пошел слонов гонять. Возле того газона, справа, за бордюром, был одуванчик, один такой. Его потом пулей срезало. А до того мы лежим, головы не поднять, и он такой шепчет: «одуванчики». И слышно – как будто он в тишине говорит. Я потом уже догадался, что по губам прочитал. Просто у него лицо в этот момент было такое, как будто тишина вокруг, вот мне и показалось, что я слышу его голос. Искажение восприятия. Я его голос достроил из общего представления о нем, как он обычно звучит, и какое выражение лица…

– Я понял, Бобби, можешь не объяснять. Нас всех этому учили.

– Ну вот, с тех пор он и стал Данди, потому что dandelion.

– Я знаю, почему его так зовут, – терпеливо сказал Док и сломал зубочистку. – Только в Климпо этого не могло быть. Новенький потом пришел, после.

– Ты что-то путаешь, Док. Или я что-то путаю. Еще зубочисток?

– Бери сам, – говорит Док, и Бобби замечает, что пирамида из сломанных зубочисток с его стороны стола не намного меньше той, что построил Док.