Александр Трофимов - Необходимей сердца

Он вдруг понял, что не может дальше находиться в доме. Этот дом стал чужим. Совсем чужим, дом предал его. Он не мог больше оставаться дома. Поднялся, и вышел, и пошел по улице бесцельно — как дождь…

У воды было очень жарко: ртутный столбик поднимался до цифры тридцать и замирал. И уже несколько дней стояла такая вязкая жара. Казалось, тепло спрессовалось в воздухе — и он стал тверже. Ни одной волны не поднималось на поверхности моря. Вода отсвечивала, как разбитое на крупные осколки зеркало, и если несколько минут не отрываясь смотреть на солнечную воду, то море на глазах чернело.

Я накупался так, что в ушах звенело, и, когда я вышел на берег, море еще приятно покачивало меня.

Жарынь.

Я быстро обсох и не мог уже терпеть горячих солнечных лучей. Заставил себя одеться, прошел мимо ленивых загорающих тел, впитывающих непомерную щедрость солнца.

На аллее лежала тень таких высоких тополей, словно они мечтали закрыть побережье густой тенью. Идти никуда не хотелось, вообще ничего не хотелось. Я сел на скамейку со спинкой, прикрыл глаза, и множество радуг поползло в темноте. Казалось, таким вот счастливым, невесомым был человек всегда… Бывает такое состояние счастья в человеке, когда совсем-совсем ничего не хочется: замер и провел бы в таком состоянии всю жизнь. Тишина вокруг была такой сладкой, и парусники стояли на равнине воды точно бабочки с поднятыми и соединенными крыльями. Мне чудилось, что я нахожусь в самой сердцевине покоя и тишины. Вдруг рядом со мной присел старик. Его неровное дыхание с трудом вырывалось из горла, тучное тело требовало отдыха.

Несколько минут он сидел тихо, прислушиваясь к себе. Потом тяжело вздохнул и, видимо не любя молчание, спросил:

— Отдыхаешь, молодой человек?

— Отдыхаю, — нехотя ответил я, ограждая свой покой коротким ответом. Я чувствовал, что сосед может порвать мой покой на клочки.

— И правильно, — ухватился за мое слово любитель поговорить. Он нагружал меня словами, и я ничем не мог помешать ему. — Я бы не сел, не мешал бы тебе, да вот устал.

— Сидите, сидите, — почему-то вельможно сказал я. Мне было все равно, что он говорит. Я решил — чем быстрее он выговорится, тем быстрее уйдет.

Мы так засорены словами других людей! Ведь слова никуда не исчезают из нас, нам только кажется, что мы про них забываем. На самом деле они копятся в нас и лежат тяжелым балластом. Если бы не было пустопорожних серых фраз, чуждых нашей душевной настроенности, то, может, мы были бы в два раза выше, здоровее и дольше бы жили. И свои собственные мысли были бы глубже, с большей четкостью выражая нашу душу.

— Рай здесь, настоящий рай, — сказал старик.

Каждый знает эту распространенную категорию людей, запросто заговаривающих с незнакомыми людьми, они делятся на два типа: тех, кто привык много говорить от душевной пустоты, — на пути их слов нужно ставить отражающий экран внутренней сосредоточенности; и тех, у кого накопилась и вдруг вспыхнула мимолетная мысль, которой они испытывают потребность поделиться с окружающими теперь же, — им как бы кажется, что чем дальше уйдет момент высказывания, тем меньшую глубину и значимость будет иметь смысл сказанного.

— Рай, — снова повторил он, только уже медленнее, как бы вслушиваясь в это слово и получая от него осязаемое удовольствие.

Я зло закрыл глаза, давая понять, что не намерен продолжать разговор.

— Я сюда в войну попал в первый раз, — сказал он, — в сорок четвертом году раненым тут лежал. Отец сюда ко мне с Украины приехал. Увидел все это вокруг и заплакал, и говорит: «Поп наш Никодим говорит про рай, а зачем он, рай, на небе, когда вот он, на земле». Я тогда решил — буду тут всегда жить. И женился здесь. Вот, живу. Троих сынов на ноги поставил, внуки пошли, жить бы да жить, а тут болезни напали, ходить вот не могу.

И он неожиданно заплакал.

Что я мог ему ответить? Говорить расхожими словами — от этого я давно отучился. Да и можно ли помочь человеку словом? Словом можно успокоить на время, а помочь — очень-очень редко. Я молча слушал стариковские слезы. А природа не слышала старика — она пела, смеялась и была счастлива.

— А как умирать неохота, — выплеснул старик. — Жить бы всегда.

«Всегда и будете жить», — хотел сказать я, потому что иначе смысла нет в жизни. Но я чувствовал, что он и сам так понимает окружающий мир, а его последние слова — необходимость еще больше утвердиться в этой надежде, подорванной болью, которая привела его на эту скамью.