Эрих Ремарк - Три товарища [litres]

Фред принес бутылку.

– Пусть еще поиграет патефон? – спросил он.

– Нет, – сказал Ленц. – Выбрось свой патефон ко всем чертям и принеси бокалы побольше. Убавь свет, поставь сюда несколько бутылок и убирайся к себе в конторку.

Фред кивнул и выключил верхний свет. Горели только лампочки под пергаментными абажурами из старых географических карт. Ленц наполнил бокалы:

– Выпьем, ребята! За то, что мы живем! За то, что мы дышим! Ведь мы так сильно чувствуем жизнь! Даже не знаем, что нам с ней делать!

– Это так, – сказал Фердинанд. – Только несчастный знает, что такое счастье. Счастливец ощущает радость жизни не более чем манекен: он только демонстрирует эту радость, но она ему не дана. Свет не светит, когда светло. Он светит во тьме. Выпьем за тьму! Кто хоть раз попал в грозу, тому нечего объяснять, что такое электричество. Будь проклята гроза! Да будет благословенна та малая толика жизни, что мы имеем! И так как мы любим ее, не будем же закладывать ее под проценты! Живи напропалую! Пейте, ребята! Есть звезды, которые распались десять тысяч световых лет тому назад, но они светят и поныне! Пейте, пока есть время! Да здравствует несчастье! Да здравствует тьма!

Он налил себе полный бокал коньяку и выпил залпом.

Ром шумел в моей голове. Я тихо встал и пошел в конторку Фреда. Он спал. Разбудив его, я попросил заказать телефонный разговор с санаторием.

– Подождите немного, – сказал он. – В это время соединяют быстро.

Через пять минут телефон зазвонил. Санаторий был на проводе.

– Я хотел бы поговорить с фрейлейн Хольман, – сказал я.

– Минутку, соединяю вас с дежурной.

Мне ответила старшая сестра:

– Фрейлейн Хольман уже спит.

– А в ее комнате нет телефона?

– Нет.

– Вы не можете ее разбудить?

Сестра ответила не сразу:

– Нет. Сегодня она больше не должна вставать.

– Что-нибудь случилось?

– Нет. Но в ближайшие дни она должна оставаться в постели.

– Я могу быть уверен, что ничего не случилось?

– Ничего, ничего, так всегда бывает вначале. Она должна оставаться в постели и постепенно привыкнуть к обстановке.

Я повесил трубку.

– Слишком поздно, да? – спросил Фред.

– Как то есть поздно?

Он показал мне свои часы:

– Двенадцатый час.

– Да, – сказал я. – Не стоило звонить.

Я пошел обратно и выпил еще.

В два часа мы ушли. Ленц поехал с Валентином и Фердинандом на такси.

– Садись, – сказал мне Кестер и завел мотор «Карла».

– Мне отсюда рукой подать, Отто. Могу пройтись пешком.

Он посмотрел на меня:

– Поедем еще немного за город.

– Ладно. – Я сел в машину.

– Берись за руль, – сказал Кестер.

– Глупости, Отто. Я не сяду за руль, я пьян.

– Поезжай! Под мою ответственность.

– Вот увидишь… – сказал я и сел за руль.

Мотор ревел. Рулевое колесо дрожало в моих руках. Качаясь, проплывали мимо улицы, дома наклонялись, фонари стояли косо под дождем.

– Отто, ничего не выходит, – сказал я. – Еще врежусь во что-нибудь.

– Врезайся, – ответил он.

Я посмотрел на него. Его лицо было ясно, напряженно и спокойно. Он смотрел вперед на мостовую. Я прижался к спинке сиденья и крепче ухватился за руль. Я сжал зубы и сощурил глаза. Постепенно улица стала более отчетливой.

– Куда, Отто? – спросил я.

– Дальше. За город.

Мы проехали окраину и вскоре выбрались на шоссе.

– Включи большой свет, – сказал Кестер.

Ярко заблестел впереди серый бетон. Дождь почти перестал, но капли били мне в лицо, как град. Ветер налетал тяжелыми порывами. Низко над лесом нависали рваные облака, и сквозь них сочилось серебро. Хмельной туман, круживший мне голову, улетучился. Рев мотора отдавался в руках, во всем теле. Я чувствовал всю мощь машины. Взрывы в цилиндрах сотрясали тупой, оцепеневший мозг. Поршни молотками стучали в моей крови. Я прибавил газу. Машина пулей неслась по шоссе.

– Быстрее, – сказал Кестер.

Засвистели покрышки. Гудя, пролетали мимо деревья и телеграфные столбы. Прогрохотала какая-то деревня. Теперь я был совсем трезв.

– Больше газу, – сказал Кестер.

– Как же я его тогда удержу? Дорога мокрая.

– Сам сообразишь. Перед поворотами переключай на третью скорость и не сбавляй газ.

Мотор загремел еще сильней. Воздух бил мне в лицо. Я пригнулся за ветровым щитком. И будто провалился в грохот двигателя, машина и тело слились в одном напряжении, в одной высокой вибрации, я ощущал под ногами колеса, я ощущал бетон шоссе, скорость… И вдруг, словно от толчка, все во мне стало на место. Ночь завывала и свистела, вышибая из меня все постороннее, мои губы плотно сомкнулись, руки сжались как тиски, и я весь превратился в движение, в бешеную скорость, я был в беспамятстве и в то же время предельно внимателен.