Хэрриет Эванс - Место для нас [litres]

На следующий день был канун Рождества, и снега нападало много, несколько дюймов. Мы слепили снеговика, напялили ему на голову ведерко, одно из тех, с которыми ездили на море в Дорсет, и он стал похож на песочного человека. Щеки у нас раскраснелись, коленки и руки промокли. Мы превратили снеговика в замечательного робота. Вместо рта у него была старая электрическая розетка, вместо глаз – электрические пробки. Проволочная вешалка играла роль индикатора на металлическом корпусе. Руки мы ему смастерили из насаженных один на другой маленьких горшочков для рассады. В общем, постарались сделать его как можно более механическим. Он был пяти футов высотой. Тогда я сама была такого роста.

Для нас был готов рождественский кекс, а мы с Фло приготовили валлийские гренки. У Фло всегда подгорают тосты. До сих пор, кстати говоря. А ты заварила чай в старом коричневом чайнике, и к этому времени приехала не только Фло, но заявился Гилберт Пранди, он принес из сарая еще один обогреватель. (Я его помню очень хорошо, старый викарий всегда носил вышитые жилеты и перстень с печаткой со странным масонским символом. Мы были уверены, что с помощью этого перстня можно открыть проход в другое измерение, как в фильме про Индиану Джонса.) Ты была в кухне и уронила тарелку – одну из тех, голубых, с изображением ив, и она разбилась, и мы вместе с тобой подметали осколки. А ты приговаривала: «Легко пришло, легко ушло» – и пожимала плечами, и я подумала: «Вот так я хочу жить». Меня тогда потрясли твои слова. Это же совсем другой взгляд на жизнь. Я всегда была паникершей, трусихой, всегда о чем-то переживала. А ты помогла мне понять, что все прекрасно и идеально такое, как есть. Сейчас, в это самое мгновение. Потому что мы были счастливы тогда, подметая осколки голубой тарелки. Ты напевала песни Дина Мартина, а Левша подтягивал из кабинета. Вот что я помню, когда пытаюсь думать обо всех нас. То Рождество. И дело не в красивом доме и милом украшении стола, не в угощениях, которые ты, наверное, готовила несколько дней. Дело было во всех нас, в том, что все мы были вместе. И пели. Голос Левши, дрожащий и ужасный. Как теперь у папы и у Фло. Правда, забавно, бабуля, что у Кэт голос похож на их голоса? А у тебя голос красивый. Мне он всегда напоминал кларнет.

А сейчас я пишу все это и плачу. Я до сих пор ясно вижу нашего снеговика – песочного робота. И горящий камин, и елку, и тепло. И такое ощущение, будто ты выдыхаешь и с этим выдохом уходит все плохое, потому что мы были в безопасности, вместе, за закрытой дверью, за окнами, отгородившими нас от остального мира. И это всегда есть, даже тогда, когда этого нет. Оно никуда не денется.

Они стояли у подножия лестницы и смотрели друг на друга. Марта читала написанное на тонком листке бумаги, и ее руки дрожали. Через несколько минут она положила листок на столик в прихожей и ушла в гостиную, не взглянув на Люси. Встала перед выходом на веранду и устремила взгляд на лужайку, на небо. Она ощущала собственное дыхание: вдох, выдох, вдох, выдох, чувствовала движение лопаток на спине: вверх, вниз. Она здесь. Она жива.

Было очень тихо. Марта понимала, что должна что-то сказать.

– А я все это не так помню, – наконец проговорила она.

– Конечно, – отозвалась Люси. – А как ты это помнишь? Понимаешь, бабуля, я была счастлива. Это не какая-то фантазия, не плод моего воображения. Я знала, что мои родители не ладят, я знала, что многое в этом мире ужасно. Но когда я попадала сюда, я была счастлива.

Марта обернулась и посмотрела на внучку. Похожее на сердечко лицо Люси зарделось.

– Я помню, что было… Наверное, я помню… – Она запнулась. – Не знаю. Может быть, я все путаю. Я помню Дейзи. Помню, как я жалела, что ее нет рядом с нами. А так хотелось, чтобы она была здесь. Ради всех нас, а больше всего – ради Кэт, конечно.

– Но ведь ее никогда тут не было – как же Кэт могла тосковать о ней? – Люси почесала шею. От ключиц вверх ползли красные пятна. – И нам не нравилось, когда она приезжала. Сразу становилось напряженно. Вы все были как на иголках. И у нее всегда плохо пахло изо рта.

Марта от удивления вздрогнула.

– Что?

Люси часто заморгала.

– Не надо мне было этого говорить.

– Плохо пахло изо рта?

– Да. Будто она съела… что-то гнилое. Мне не нравилось с ней обниматься.

– А Кэт тоже так думала?

Люси медленно кивнула, стараясь не встретиться с бабушкой взглядом.

– Да, бабуля. Ей всегда хотелось, чтобы Дейзи поскорее уехала. Когда она была тут, нам было не по себе.