Ремус Лука - Избранное

Собрание затянулось далеко за полдень. Протокол на семнадцати страницах был переписан мелким убористым почерком Филона Германа в двух экземплярах и подписан большими печатными буквами Хурдуком и Пэнчушу.

Лицо у Тоадера было мрачным, черты обозначились резче, острее. Он говорил, глядя в угол комнаты, где высилась куча мусора, и не отводил от нее глаз и тогда, когда говорили другие. Лишь предоставляя слово, посматривал он на товарищей. Упорно и холодно смотрел он в тот же угол, поднимая руку и голосуя за решение. А остальные дружески и с сочувствием думали о тяжелых днях, которые наступают для Тоадера, но не собирались облегчить ожидавшую его судьбу. Они верили в него и поэтому были безжалостны.

В двухэтажном доме, где располагалось помещение партячейки, находилось и правление коллективного хозяйства «Красный Октябрь». Еще одна комната на первом этаже служила залом, в другую были втиснуты пять шкафов библиотеки. На второй этаж вела скрипучая деревянная лестница, там в узком темном коридоре белело множество дверей, с написанными от руки каракулями на табличках. «Зал заседаний» был, пожалуй, самым обширным помещением, потому что вело в него целых две двери. На других было нацарапано «Лаборатория», «Касса», «Кабинет председателя».

Дверь с табличкой «Кабинет председателя» открывалась в просторную комнату с двумя широкими окнами, глядевшими на площадь. По стенам, расписанным на городской манер мелкими синими цветочками по серому полю, висели портреты членов правительства, украшенные вышитыми полотенцами и гирляндами из колосьев. В рамке висел план работы правления и большая фотография, изображающая торжество по случаю образования коллективного хозяйства. Возле порога лежала камышовая циновка, о которую тщательно вытирали ноги все входящие, за чем неукоснительно следили беспощадные глаза председателя. Кроме того, в комнате было шесть стульев, большой письменный стол из полированного ореха, книжный шкаф, сейф и круглый столик, покрытый вышитой скатертью, посредине которого красовался горшок с красной геранью. Горшки с геранью теснились и на подоконниках. Цветы, пестрая скатерка и полотенца делали эту сверкавшую чистотой комнату по-домашнему уютной.

С десяти часов сидели в ней немного обеспокоенная Ирина Испас и два члена правления, Пантелимон Сыву и Ион Мэриан. Пантелимон, белокурый и стеснительный, невольно привлекал к себе внимание тем, что все время старался быть как можно незаметнее, сняться, сгорбиться, спрятать мозолистые ладони и обутые в непомерно большие башмаки ноги. Ион Мэриан, молодой, красивый, черноволосый мужчина, одетый и подстриженный на городской манер, с маленькими, слегка подкрученными усиками, нервничая, курил. Длинный янтарный мундштук он держал бережно и каждую минуту проверял, не упал ли пепел на его белые, тщательно отутюженные брюки.

Все молчали. Приглашая их, Ирина заявила: «Просил секретарь парторганизации…» — «Зачем?» — хором спросили оба. «Не знаю», — ответила Ирина. «И не догадываешься?» — осведомился Сыву. «Нет».

— Нечего беспокоиться, — сказал через час Мэриан, закуривая неведомо какую по счету сигарету. — Придет и расскажет. Тогда все и узнаем.

— Конечно, узнаем, — задумчиво пробормотала Ирина.

Ей было лет тридцать пять, — некрасивая, с красивыми зелеными глазами, за большим письменным столом, в кожаном кресле, она казалась совсем маленькой, почти незаметной. Изредка она нетерпеливо поглядывала на часы, величиной с абрикосовую косточку, которые носила на запястье левой руки, и принималась перелистывать три толстые папки, делая какие-то пометки на клочке бумаги. Одета она была по-праздничному: в вышитую меховую безрукавку и юбку из тонкой зеленой шерсти в черную полоску. На плечах черная шерстяная шаль с длинной бахромой. Из-под распахнутой безрукавки виднелся черный бархатный лиф, отороченный серебряным позументом, и белая шелковая блузка, расшитая белым шелком с пышными, по местному обычаю, рукавами, в бесконечных складках которых таились сотни блесток из посеребренного стекла, искрившиеся при каждом ее движении. Ирина одевалась всегда очень тщательно, но не по-городскому, носила лишь часы на руке, бусы под жемчуг и шелковые чулки. Вот и сейчас, нервничая, она не делала ни одного лишнего движения, которое могло бы нарушить строгий порядок ее костюма.

Известие о заседании принесла ей ранним утром Каролина, дочь Филона Германа: «Партийная организация хочет посоветоваться с правлением. Отец просил, чтобы ты была готова». Ирина еще не знала о смене секретаря и подумала, что Иосиф Мурэшан решил наконец созвать собрание, которого она давно ждала, надеясь, что оно поможет правлению в работе. Иосифа Мурэшана Ирина недолюбливала, был он каким-то скользким, скрытным. И сейчас она твердила себе, что волноваться нечего, но все же у нее по спине порой пробегали мурашки. К десяти часам она созвала все правление, чтобы к двенадцати подготовить общий доклад, но Филон Герман и Пэнчушу не явились. Это удивляло ее и вселяло беспокойство. От сторожа она узнала, что члены партии собрались еще в девять и совещаются. Но и это ее не успокоило, какая связь между заседанием партийной ячейки и тем собранием, которого она ждет?