Ремус Лука - Избранное

«Отведал», — отвечал Филон, и лицо у него становилось испуганным и таким, что все покатывались со смеху. Сыновья тоже смеялись, стыдясь неразумности своего отца. Только Тоадер не смеялся и не стыдился, а слушал внимательно и жадно. Он защищал Филона и даже дрался с теми, кто над ним издевался. Вот Филон и полюбил Тоадера больше собственных сыновей. Во время войны казалось, он больше за него боится, и его возвращение словно бы утешило его в горе, что из шести его сыновей трое погибли на фронте.

Филон и Тоадер вошли в двухэтажный дом, где на первом этаже в длинной комнате с двумя окнами на площадь располагалась партийная ячейка. Крашеный пол облупился, почернел от грязи. Стены были в пятнах, стулья и скамейки старые и колченогие, стол шаткий, красная скатерть прожжена цигарками. Даже многочисленные портреты партийных руководителей висели без рамок и стекол. Но для Тоадера эта комната значила больше, чем школа, где он научился грамоте, больше, чем лес, где он выучился петь, она была для него дороже его собственного дома. Как только он переступал ее порог, он испытывал чувство великой ответственности за все, что думал, делал и говорил. Запустение, царившее в этой комнате, всегда его раздражало, но сегодня затронуло еще больнее, укрепляя неприязнь и подозрения против Иосифа Мурэшана. Тоадер уселся на стул и подпер голову руками.

Филон Герман принялся растапливать чугунную печку в углу комнаты. Время от времени он косился на Тоадера, который сидел задумавшись, с хмурым лицом. Старик усмехался. Когда огонь загудел в печке, Филон выпрямился, подошел к другу и сел возле него.

— Ну что, Тоадер? Можно подумать, что ты волов потерял… А? Или боишься? Думаешь, все на тебя одного свалим? — спросил Филон, смеясь.

— Нет, дядя Филон, не боюсь. И что вы мне поможете, знаю. Вот только расстроен я…

— С чего бы это? Тебе бы радоваться.

— Я радуюсь… Как не радоваться!

— Говоришь, а сам в землю смотришь… Сдается мне, что ты не в себе.

— Правда твоя. Не в себе.

Оба замолчали. Бледное, морщинистое лицо старика озабоченно вытянулось. Стараясь смягчить свой резкий фальцет, Филон спросил ласково:

— Дома что-нибудь? Или София…

— София! Мне она никогда поперек дороги не встанет. — И вдруг закричал, напугав старика: — Да и кто может встать мне поперек дороги, правда-то на моей стороне!

— Мало ли кто! — ответил старик.

Тоадер в ярости продолжал сердито басить:

— Никто! Так ты и знай! Даже отец, встань он из могилы! Меня теперь только смерть остановит.

— Ты вот говоришь, — прервал его старик, и в голосе его звучала тревога и забота, — словно тебе двенадцать лет. «Кто мне встанет поперек дороги?!» А если кто и встанет, разве одному тебе поперек? Дорога-то общая, так что не больно петушись. Я о другом хочу тебя спросить, сынок.

Филон замолчал. Тоадер ждал, недоумевая, чего тот медлит. И удивился, поглядев на старика, — никогда он его не видел таким озабоченным.

— Может, боишься, что нужно будет исключить из коллективного хозяйства Флоарю…

— Обязательно нужно. — Тоадер продолжал удивляться, не понимая, что старика заботит.

— И сына ее, Корнела?

— И Корнела. Они одной веревочкой связаны. — Сейчас Тоадеру будто жаль стало, что судьбы их так связаны.

— А тебе хотелось, чтоб по-иному было? — ласково спросил старик и, встав перед Тоадером, взял его за плечи, стараясь заглянуть в глаза. — Что у тебя на сердце, Тоадер? Жалко их?

— Не жалко. Чего их жалеть?

— Не жалко? Неужто? Подумай-ка хорошенько.

Филон сел на скамейку напротив него.

Тоадер Поп задумался. Нет, не так-то все просто. Недаром вчера ему говорили: «Смотри, не поддавайся личным интересам, даже если придется наступить на собственное сердце». «Мне-то не придется наступать на сердце», — гордо подумал он, а люди-то, оказывается, думают иначе.

— Дядя Филон, ты в меня не веришь? — спросил он неожиданно.

— Если бы не верил, то не голосовал бы за тебя.

— Тогда чего подковыриваешь?

— Не подковыриваю, Флоаря-то тебе нравилась.

— Может, думаешь, что и теперь нравится?

— Откуда мне знать?

— Жаль. Я думал, уж это-то тебе известно.

— Ты ведь из-за нее…

— Давно это все было. Цвел цветок и завял. Не вспомнишь теперь ни цвета, ни запаха.

— Это страсть была, сынок. А страсть, она так просто не проходит.

— Дядя Филон, у меня жена, я ее люблю.

— Любовь любовью, а страсть страстью, — убежденно сказал старик. — Страсть — от безумия, любовь — от ума. Было время, в твоей жизни пересиливала страсть, а не разум.