Ремус Лука - Избранное

Люди снова услышали его голос. Он снова произносил умные слова, вычитанные из газет и брошюр: «Мы не добьемся лучшей доли, если не объединим наши земли». Но крестьяне уже не относились к нему как к пророку. Теперь у них у самих хватало смелости сказать свое слово на собрании. Они понимали, о чем он так хлопочет, и говорили про себя: «Викентие снова рвется в начальники». В день выборов руководства коллективным хозяйством очень немногие из крестьян, вставших на этот путь, выступили за Викентие, большинство решительно заявило: «Викентие не подходит». Председателем избрали Аугустина Колчериу, а Викентие — бригадиром первой полеводческой бригады. Викентие, который не сомневался в том, что он возвысится, ушел с собрания злой и три дня ни с кем не разговаривал. Он лежал на кровати, как лежал и в эту вот декабрьскую ночь пятьдесят третьего года, и исходил злобой, возмущенный враждебным отношением крестьян, которые встали ему поперек дороги. Он думал, что односельчане испугаются: «Без Викентие мы пропадем». Но люди не испугались. Как-то вечером к нему зашел Иосиф Мурэшан, который был тогда секретарем первичной организации, и заявил, словно сожалея:

— Ты должен пойти и выступить с самокритикой.

— Кто это должен выступить с самокритикой?

— Ты.

— Поищи другого. Пусть они сами выступают, если им нравится.

— Не говори так. Коммунисты на тебя злятся. — В тихом голосе Мурэшана послышалось нечто вроде насмешки. Между ним и Викентие, казалось, существовало тайное взаимопонимание, о котором никто из них ни разу даже не обмолвился. Мурэшан был очень скромен, а Викентие вел себя покровительственно. Но Викентие понял то, чего Мурэшан не сказал, и проговорил уже не так самоуверенно:

— Ну а мне что за дело, если они злятся? Пройдет.

— Теперь не пройдет.

— Пройдет! — повторил Викентие не очень твердо.

— Нет, теперь они поступят принципиально…

— Пусть как хотят поступают. — Но мысленно он согласился с Мурэшаном.

— А чего ты, Викентие, боишься? Два-три слова брось, да глупость сморозь, и проси прощения, они простят, они ведь принципиальные. Я предложу исключить тебя, они испугаются. А потом ведь и Колчериу не на всю жизнь выбрали председателем.

Викентие выступил с беспощадной самокритикой. Иосиф Мурэшан потребовал исключить его за нарушение партийной дисциплины, но все проголосовали за взыскание.

Год спустя, когда Аугустина Колчериу сместили с поста председателя коллективного хозяйства, Викентие снова попытался выдвинуться, но крестьяне вновь не признали его и выбрали Ирину. Ненависть Викентие стала еще более тяжелой, еще более черной.

Ночь все тянулась. На круглом ореховом столике потрескивала лампа, и от ее фитиля тонкой ниточкой поднималась копоть, распространяя тяжелый, удушливый запах. Стекло сбоку почернело. В комнате стало почти темно. С легким стоном, как бывает, когда большие, грузные люди делают усилие, Викентие встал и задул лампу. Вспыхнул голубой огонек, словно лампа была недовольна тем, что прервали ее медленную агонию. Лампа потухла, человек подошел к окну, откинул занавеску и посмотрел на ночную улицу. Шел снег. Дорога, дома и деревья в садах и по обочинам дороги — все стало белым, словно укутанное в вату. «Снег. Гм! Опять будет хороший урожай», — пробурчал Викентие, и нельзя было понять, радуется он или досадует. Он снова лег, вытянулся во весь рост и невольно застонал. Ныли кости, болело все тело, будто его избили дубиной; в груди стояла какая-то сухая горечь, которая ощущается, когда человек не может выплакаться.

«Какая долгая ночь», — пробормотал он, словно эта бесконечная ночь, которую он не скоро забудет, была причиной всех его горестей. Терпение его достигло предела. Неотступной тенью преследовала его, висела над ним, пригибала к земле, не давая выпрямиться, вражда и злонамеренность людей. До этого времени он не различал их. Все они были для него одинаковы, все толкали его вниз и вниз, как в бездонное болото. Но теперь он выделил их из толпы, знал в лицо и по именам. Это были сильные, упрямые люди, но не такие, как он. Таких, как он, нет. Нет во всей деревне и даже в окрестных селах. Поэтому они и не дают ему возвыситься, боятся его силы, его ума. Они толкают его в спину, ставят на колени, не упускают случая унизить. И теперь он снова на коленях, еще более униженный, еще более ненавидимый. Несколько лет назад они забрали у него власть и не захотели больше отдать ее ему. Но он знает, что и в нем есть тайная сила, и она невидимо просачивается, как вода сквозь гору. И Иосиф Мурэшан тоже свой человек.