Ремус Лука - Избранное

В садах лопались почки, ягнята топтались на неокрепших ножках, тряся хвостиками, ребятишки, босоногие, с непокрытыми головами, гонялись друг за другом, а девушки, вышедшие на галерейку, словно проснувшись после долгого сна, протягивали к небу руки и улыбались всему миру.

Начинался яростный труд, жестокий поединок крестьянина с землей, в котором нет ни пощады, ни роздыха.

Но в этом году весенний поединок был иным, чем раньше.

Еще в феврале пришло решение партии и правительства относительно сева. Все крестьяне либо сами прочитали его, либо прослушали. Складывая газету, они удивлялись: оказывается, все надо готовить заблаговременно. Находились даже такие, которые сомневались, хорошо ли это. Но порядок работ большинству понравился.

— Сразу видать хозяйскую голову.

Правда, некоторые, погрязши в хлопотах, как будто забыли о решении партии и начали работы по старому обычаю, то есть по каким-то неведомым приметам. Были и такие, которые не хотели помнить, и такие, что порочили его, перешептываясь и заводя разговоры по углам, но большинство ни на миг не забывало об этом решении. Каждый вечер собирались и перечитывали его еще и еще раз, пока не выучили почти наизусть. А коммунисты, как и было указано в решении, составили план действий и стали шаг за шагом проводить его в жизнь.

Примерно в это время в Кэрпинише состоялось совещание коммунистов, на которое были приглашены и руководители массовых организаций. Из Нимы там были Макавей, Мариука и Ана. Разговор шел только о севе.

— Мы должны дать небывалое сражение, — сказал Ион Чикулуй. — Через год мы перейдем к пятилетнему плану, и нам надо подготовиться. Хороший урожай, уборка без потерь — таковы основные задачи. Поэтому прохлаждаться нам некогда. Все силы — на сев. С этой мыслью ложимся спать, с ней встаем утром.

Был составлен план, в котором ничто не было упущено: ни сортовые семена, ни упряжь, ни агитационная работа, ни помощь со стороны клубов. В плане говорилось о лекциях, брошюрах, плакатах и соревновании. Говорилось и о кулаках, и о том, что коммунисты и все трудящиеся крестьяне должны следить за ними в оба…

Ана и Мариука обрадовались, услышав, что на клуб и группу утемистов возлагается важная задача. Как было записано в плане, утемисты в Ниме являлись «базой», а клуб — «важнейшим рычагом». Эти слова, вставленные Ионом Чикулуй, своим таинственным звучанием как бы придавали еще больший вес их работе. Макавей запустил пятерню в свои полуседые, давно не стриженные волосы, теребил их и ужасался: «За сев отвечаю я. За утемистов — я. За клуб — я. Не много ли будет?»

После собрания Ион Чикулуй задержал делегатов из Нимы «на два слова». В первую очередь он спросил, как у них дела. С недомолвками, пожимая плечами и поглядывая по сторонам, Макавей ответил, что работы, надо полагать, пройдут без особых осложнений. Мариука оказалась более непосредственной и удивилась, как это можно сомневаться в молодежи.

— Значит, вы не знаете, какими стали наши утемисты!

Ана показала ему план работы на февраль и март, который она как раз захватила с собой, чтобы подсунуть Иону Чикулуй и спросить, как он его находит. Тот прочитал с большим вниманием и заметил:

— Не худо бы включить побольше докладов о посевной.

— А кто будет готовить?

— Найдутся. И в читальном кружке — про сев, и стихи и песни — тоже про сев. — Он ободряюще улыбнулся. — Не легкое это дело, но возможное. Ты, Макавей, в оба следи за Крецу. — И снова рассмеялся, покраснев: — За план Нимы отвечаю я. Я частенько буду к вам наведываться, чтобы Ана не говорила, что мы забыли про Ниму.

Всю дорогу домой Макавей и Ана с Мариукой обсуждали свои дела, а на другой день утемисты из Нимы созвали собрание в клубном зале. Не было только сыновей Ромулуса Пашка, Фируцы Сэлкудяну и еще двоих. Не пришла и Серафима Мэлай — сказалась больной.

Все внимательно выслушали пылкую речь Мариуки, а под конец поднялся зардевшийся Никулае Томуца и, переминаясь с ноги на ногу, почесывая в затылке, спросил:

— Все это хорошо, а с клубом как быть? Что с ним будет? Ведь нельзя, чтобы он заглох.

— Клуб надо отложить, раз теперь посевная, — ответил Ион Кукует, высокий и безбородый, как и его отец. Разговаривая, он вскидывал голову и словно резал воздух острым носом и подбородком.

— Ну и дурак ты, Ион! Сам долог, да ум короток! — Маленький Фырцуг, сын Илие Георгишора, просто из себя вышел — ведь он пляшет в танцевальном кружке. Как же это клуб закроют? — Для чего смешивать одно с другим? — самодовольно продолжал он, любуясь своими словами. — Клуб — это клуб, а посевная — это посевная. Зачем их в одну кучу валить? Будем заниматься и тем и другим.