Ремус Лука - Избранное

— Готово, — ответила она, чувствуя, что дрожит.

— Тогда начнем.

— Начнем, — прошептала Ана.

На сцене выстроился хор, Штефан Ионеску, бледный от волнения, спотыкаясь, вышел вперед. Музыканты уселись, и он подал знак, чтобы открывали занавес. Он чувствовал, что все эти внимательные взгляды неотвратимо прикованы к нему одному. Он взмахнул руками и громко запел:

Хор пел, как никогда. Дрожали стекла, песня захватывала поднявшихся на ноги слушателей, наполняла их новым, неизведанным чувством. Торжественными аккордами закончилась песня, и наступила тишина. Но только на мгновение. Зал загремел от аплодисментов.

Потом все снова уселись на свои места. На сцене появилась Ана Нуку. Она растерянно улыбалась, держа в руках исписанный листок бумаги. Все замолкли. Ана побледнела. Ей вдруг показалось, что она разучилась говорить, что она все забыла. Среди сидевших в зале она увидела улыбающиеся глаза Иона Чикулуй, а там, в глубине, притаившегося Петрю.

Силы покинули ее, в голове не было ни одной мысли. Она чувствовала, что здесь, на сцене, высоко надо всеми, она одна и нет ей спасения. Невольно Ана подняла руку, словно пытаясь за что-нибудь ухватиться, увидела мелко исписанную бумажку, смяла ее и выговорила:

— Товарищи… Товарищи и друзья…

Услышав свой певучий голос, огромное, непобедимое спокойствие охватило ее, слова полились свободно, нанизываясь, как бусины на нитку, звеня чисто, словно колокольчики, и люди слушали ее, затаив дыхание.

— Сегодня большой праздник для всей республики, а для нашей деревни вдвойне праздник. Наш клуб сам организовал торжество…

Речь по бумажке забыта. Забыты и слова, с таким трудом выбранные из книжек. Ана коротко напомнила о том, как создавался их клуб, обо всем, что было сделано и как было сделано, похвалив тех, кто вынес все это на своих плечах. В конце она воскликнула:

— Да здравствует республика! Да здравствует партия!

Люди снова поднялись, хлопая в ладоши.

Ана удивилась, что она уже кончила, что все сошло так легко и просто. Ее голубые глаза улыбались, лицо хранило торжественное, праздничное выражение.

И снова вышел хор и спел дойну, многие в зале плакали. Больше всех был обрадован и растроган Сэлкудяну. Когда он услышал голос Фируцы, старательно вытягивавшей заключительные слова песни, слезинка скользнула по его щеке и побежала вниз, задрожав на кончике длинного уса. Василикэ обернулся к соседу направо и, ударив его кулаком по колену, спросил:

— Слыхал, как дочка-то моя пела, а?

— Слыхал, — ответил тот, не глядя на него. Сэлкудяну чуть не подпрыгнул на стуле, узнав в своем соседе Глигорэ Пантю, отца Симиона.

Раздосадованный, он повернулся к Глигорэ спиной, но потом снова поглядел на него, удивляясь, что и у того меж ресниц поблескивает слезинка.

Он хмыкнул, но сцена снова завладела его вниманием. Он увидел мужчин в белых национальных костюмах, перетянутых широкими поясами, и женщин в черных, шитых серебром юбках, с красными и синими цветами на широких рукавах кофт. Это был старый известный танец, который в молодости танцевал и он сам. Но сейчас танец казался новым, потому что все двигались одновременно, потому что все разом подпрыгивали, разом сходились и расходились, не сталкиваясь и не мешая.

— Фу, черт, ну и порядок! — удивился он.

И вновь навернулись две слезинки, когда он увидел, что его Фируца самая красивая и никто не танцует лучше нее. С ней плясал Симион Пантя, что правда, то правда, но кружил он ее хорошо, ничего не скажешь!

Сэлкудяну сам толком не понимал, что с ним творится, но, на что бы он ни глядел, все ему нравилось. И, сам того не заметив, он повернулся к Глигорэ Панте, стукнул его кулаком по колену и закричал:

— А твой-то лихо пляшет, ничего не скажешь!

Затерявшись среди людей, безмолвно и неподвижно стоял в последнем ряду Константин Крецу и смотрел на сцену, следя окаменевшим взглядом, как танцует Фируца в паре с Симионом Пантей.

Константин дошел до такого состояния, когда ненависть и ярость сплавились воедино. Он был охвачен смятением, похожим на помешательство, и все казалось ему возможным, и не был он больше властен ни над разумом своим, ни над своими поступками.

У Крецу танцевали по-прежнему, хотя Константин не надеялся больше, что придет Фируца. Каждое воскресенье он приглашал цыган, выставлял вино, напивался и плясал, пока не валился с ног. А в последнюю субботу привел музыкантов к Истине и устроил кутеж.