Ремус Лука - Избранное

— Я, дядя Филон, говорю, кулаков нужно исключить из коллективного хозяйства, но вот Иоакима Пэтру нельзя…

— Потому что он тебе родня, — сердито пробурчал Хурдук.

— Правильно, родня, я этого не скрываю.

— Он и мне родня, — сказала Ирина, но понятно было: такого родственника не стоит защищать.

— Да не потому, что мы с ним в родстве, не стоит его исключать. Я и с Боблетеком тоже в родстве через мою жену Аурелию. А про него скажу: выгнать! И голосовать за это буду.

— Понятно. С Боблетеком твой отец из-за межи судился и выиграл. Вам еще пол-югара в самой низине прирезали, — проговорил еще сердитей Хурдук.

— Это верно.

— Товарищи, дайте Мэриану высказаться. — Лицо у Тоадера стало суровым, голос холодным и жестким.

Но Мэриан все мялся, говорил словно через силу, а остальные раздражались из-за невнятности этого сопротивления, которому трудно было противопоставить что-то решительное, все текло, уплывало, скользило, будто по льду.

— Иоаким Пэтру никогда не был богатым.

— Зато как он этого добивался, бедняга! — крикнул в ответ Филон Герман.

— И другие добивались, куска недоедали, в лохмотьях ходили. («Отец мой, например», — хотел было добавить Мэриан, но постеснялся хвалить свою семью, известную трудолюбием.)

— Нечестным трудом он этого добивался! — продолжал кричать Филон Герман. — Знал, что трудом мало чего добьешься, и женился на дочке мельника, которая на пять лет его старше. Правда это?

— Правда.

— Зерном и мукой спекулировал во время засухи. Правда?

— Правда.

— Дом купил, волов, землю, и все за полцены. Верно говорю?

— Верно.

— Крестьян из Молдовы за одну похлебку в работники нанимал? Верно?

— Верно.

— Кулак он или не кулак?

— Кулак, — ответили все хором.

— А я думаю, не кулак, — гнул свое побледневший Мэриан.

— Думай, что хочешь, — прервал его, едва сдерживаясь, Тоадер.

— Я и перед собранием это скажу.

В комнате воцарилась напряженная тишина.

Ирина тревожно твердила про себя: «Вот они, трудности, начинаются». Хурдук удивлялся: «И как это можно защищать такого паршивца, будь он трижды тебе родственник?» Филон Герман злился на сосунка (Мэриану не было и тридцати лет), который своей политической безграмотностью портит все дело, а Пэнчушу подбирал слова покрасивее, которые на предстоящем собрании раскроют всю подлость людей, подобных Иоакиму Пэтру.

Тоадер неожиданно для себя разволновался. Он пытался понять, почему так упорно стоит на своем Ион Мэриан. Вспомнил, что во время засухи отец Мэриана взял к себе в дом сиротку. Может, Мэриан за отца боится, как бы его заодно с Пэтру не выгнали? Но старик относится к девочке не как к батрачке, приданое ей выделил, когда она в сорок девятом году вышла замуж тоже за бедняка у них же в Поноаре. Нет, не этого боится Мэриан. Тогда чего же? По всему видать, не по себе ему, но не от великой же любви к Пэтру он так расстраивается.

Среди тяжкого молчания вновь раздался чуть дрожащий, красивый голос Мэриана:

— По-моему, Пэтру нельзя исключать. По-моему, нам нужно подумать…

— О чем это нам подумать? — спросили хором разозленные Филон, Пэнчушу и Хурдук.

— О чем подумать? — тихо спросил и расстроенный Тоадер. — Пусть Мэриан выскажется и поможет нам понять, чего хочет.

— Мое мнение такое, — заговорил Мэриан. — Середняки испугаются, если мы исключим Пэтру. По селу пойдут разговоры: приняли середняков в коллективное хозяйство, землю от них получили, а теперь выгоняют… Правильно ведь будут говорить…

— Вот, значит, как ты говоришь! — закричал в ярости Филон Герман.

— Да не я, — стал оправдываться Мэриан.

Тоадер понял, именно этого Мэриан и боится.

— Дядя Филон, — прервал он старика, — слова тебе не давали. Мэриан хорошо сделал, что высказался. Только думает-то он не правильно. Середняк — это середняк, а Пэтру, он и есть Пэтру. Не о лесе речь, о гнилом дереве…

Может, этот разговор так и сошел бы на нет, если бы Ирина не поддалась на одно мгновение своим чувствам, а Филон не потерял бы терпения. В Ирине нарастала решимость во что бы то ни стало спасти Флоарю, но она пока молчала, подыскивая слова и выбирая подходящий момент. Она знала, что никого не убедит доказательствами честности и доброты Флоари. Такие доказательства найти было трудно. Флоаря была слишком безвольна и поступала так, как повелось в этой семье. Скорее можно было найти доказательства тому, что Флоаря кулачка, и Ирина с чисто женской хитростью выжидала случая, чтобы разжалобить присутствующих несчастной жизнью Флоари. Однако казалось, что случай этот никогда не наступит, потому что Филон никак не мог успокоиться. Старик уже не кричал, он шипел, повернувшись к Иону Мэриану: