Леонид Бежин - Ангел Варенька

— Что ж, домой так домой, — после недолгого молчания Стасик вздохнул и крепко взял девочку за руку. — Действительно, пора возвращаться…

Заселяют дом. Как всегда в ноябре, перед зимой, в воздухе ни дождя, ни снега, лишь опускаются на землю редкие белые мухи, лужи покрыты сухим ледком, блестит огонек сварки на соседнем, недостроенном корпусе, и вдали со свистом проносится лихая электричка. Грузовики задним ходом подруливают к подъездам, с грохотом опускают борта. В зеркальных дверцах шкафов и буфетов мелькают отражения окон, опрокинутых голых деревьев, пасмурного неба…

Постройку дома когда-то начинал театр, но строительство двигалось медленно, а в середине прошлого года его совсем заморозили, перебросив капиталовложения на более срочные объекты. Тогда театр скооперировался с подшефным заводом, и, применив хитрую финансовую стратегию, они достроили дом до конца. Половину всего метража забрали подшефные, и театральный местком смог выделить жилплощадь лишь самым нуждающимся из очередников. На распределении квартир были бурные схватки, которые едва улеглись к осени. А к первому снегу дом стоял уже обжитой…

В хлопотах некогда было сесть и проникнуться ощущением, что сбылось самое заветное и долгожданное. Грузчики поставили мебель кое-как, а вещи тяжелые, и вот Катя налегает с одного бока, дочь подталкивает с другого, и обе стараются, как бы паркет не испортить, словом, семь потов сошло. Затем они с Валькой отмыли стекла, заляпанные побелкой, и Катя в чулках забралась на стол, чтобы повесить люстру. Повесила, подсоединила проводки — горит. Тогда-то Катя и подумала: вот сейчас она сядет и ощутит. Но, разделавшись с хлопотами, была рада снова в них окунуться. На душе заныло, и Катя призналась себе: нет, полного счастья не жди. У сердца занозой торчала тревога за мать. Нехорошая тревога, смешанная с чувством вины, будто она, Катя, в чем-то виновата. Убеждала себя: «Ерунда!» Звала она с собой мать?! Звала! Но та заупрямилась: старики привыкают к месту. И не бросила же ее Катя! Будет навещать по выходным, а на неделе татарка Фатима присмотрит, обед сварит, не зря же ей Катя тридцатку в месяц пообещала!

Мать сама выбрала то, что для нее лучше, и Катя была одинаково рада и за мать, и за себя. Надоело жаться, тесниться, и на новой квартире хотелось вздохнуть свободно. А за матерью одной уборки сколько! Только и следи, чтобы ложку до рта донесла и щи на скатерть не пролила. Старый человек, семьдесят с лишним — не шутка. Так говорила себе Катя, заглушая угрызения совести. Конечно, она бы многое отдала за спокойную совесть, но ведь правда хорошо, а счастье — лучше! Поэтому Катя лишь попутно боролась со своими угрызениями, главное же для нее заключалось в том, чтобы быть похожей на счастливых людей. Сама Катя счастливой себя не чувствовала и, не зная, в чем счастливы другие, старалась походить на них во всем, даже в мелочах, словно из выпущенного наугад заряда дробинка могла попасть в цель.

Долго добивалась квартиры. Катя и буфетчицей устроилась из-за того, что возводился театральный дом и ей пообещали двухкомнатную квартиру. Был еще вариант: в совхоз. Но она решила, что лучше тратить два часа на дорогу, но зато не в парниках возиться, а в белом халате и марлевой наколке стоять за буфетным прилавком. Судьба зло подшутила над Катей. Совхоз уже выстроил собственный дом, а театральный год оставался без крыши. А сколько пережила Катя, когда распространились слухи, будто лимит на квартиры урезали и половину дома займет подшефный завод. Катя ушам не верила. Живет за городом, в развалюхе, мотается туда-сюда, неужели ей не учтется?! Конечно, на сцене она не играет, но в театре свой человек и актерам как мать родная, чаем напоит и пятерку даст до получки. Даже Глеб Савич Бобров ей: «Катя, Катя..»

Получили двухкомнатную. Валька надеялась, что с переездом им поможет отец, но Катя оказалась предусмотрительнее. Проведай Федор о квартире, и еще неизвестно, как он себя поведет, ведь формально они не разведены и двухкомнатную Кате дали из расчета на четверых. Раньше она была бы рада, если бы муж вернулся. Когда случайно встретились в электричке (Федор с разлучницей кухонный столик везли), Катя прошептала: «Может быть, вернешься?» Она вовсе не надеялась, что их жизнь бы наладилась, и, умоляя мужа вернуться, подчинялась безотчетному слепому желанию, а уж счастье это будет или несчастье, Катя не задумывалась. Теперь же она твердо решила быть счастливой, и возвращение мужа помешало бы ей. Муж это или не муж, притупилось в ней что-то. Катя замечала за собой, что стала лучше одеваться — сапоги на молнии, шуршащий тонкий плащ, — но что-то притупилось. Даже с Федором последний год спали порознь, а после Федора она никого к себе не подпускала. В буфете Катя хорошо зарабатывала и считала, что лучше обставить квартиру и самой одеться, чем смотреть на голые стены и тратить деньги мужикам на водку.