Леонид Бежин - Ангел Варенька

— Ты… ты… ты сумасшедший мальчишка! Какое счастье, что я успела вовремя! Что ты задумал?! — воскликнула Евгения Викторовна, не выпуская ворота его рубашки, пока ей не удалось снова затащить его на балкон.

— Ничего… Обычное упражнение, — Костик через силу улыбнулся, пряча за спину дрожавшие руки.

— Что ты задумал, отвечай мне! Ты хотел сорваться и переломать себе кости? Если ты страдаешь и хочешь в отместку всех наказать, то это жестоко и неумно. Константин Андреевич всегда презирал самоубийц, они были ему физически неприятны.

Евгения Викторовна посмотрела на Костика, как бы готовая навсегда разочароваться в нем как в тезке Константина Андреевича.

— Нет, нет, я не страдаю… — попытался заверить ее Костик, но Евгения Викторовна перебила его.

— Ты должен страдать, если ты художник. Но пусть это вдохновляет тебя на творчество, а не на глупые выходки. Отряхнись… — Евгения Викторовна сама помогла Костику отряхнуться от штукатурки. — И запомни, что хождением по карнизам ты никому ничего не докажешь. Ни самому себе, ни другим. Только вызовешь ненужный переполох, вот и все. Я до сих пор опомниться не могу… Отряхнись же! — Евгения Викторовна принялась с удвоенной энергией выбивать пыль из Костика.

— Простите меня… — Костик стоял перед ней навытяжку, помогая тем самым ликвидировать следы штукатурки.

— Не извиняйся, — еще решительнее перебила его старушка. — Зачем ты извиняешься! Я тебя убеждаю, и ты меня убеждай. Может быть, именно ты прав, а я не права. Константин Андреевич всегда учил нас спорить.

Костик совсем растерялся.

— Вы… вы не правы?

— Я же не Господь Бог, а человек. Я могу быть вздорной, несправедливой, злой старухой, — как бы противореча своим же собственным словам, Евгения Викторовна вдруг улыбнулась своей обычной доброй улыбкой. — Скажи мне откровенно и честно, мой мальчик, ты действительно хотел испытать свою храбрость или?.. — Евгения Викторовна осуждающим взглядом напомнила Костику, чем он может вызвать презрение Константина Андреевича. — Допустим, ты прошел бы по этому карнизу, и что же? Ты бы мгновенно понял, для чего мы живем на свете, в чем смысл искусства?! О, это было бы слишком просто! Ты согласен? Согласен со мной? — Как бы уловив в лице Костика мелькнувшую тень этого согласия, Евгения Викторовна облегченно вздохнула. — Вот и хорошо. Не будешь больше?

— Буду, — упрямо сказал Костик.

Костик Невзоров привык к тому, что его жизнь складывалась благополучно, что судьба оберегала его от всяческих невзгод и испытаний, и это казалось настолько естественным, что он и в мыслях не допускал возможности другой жизни. Он признавал лишь творческие трудности, с которыми ему приходилось сталкиваться, занимаясь музыкой, и преодолению которых он придавал такое важное значение. Когда же возникали менее значительные трудности, не связанные с музыкой, Костик не стремился их преодолевать, считая, что они должны устраняться сами собой. Родители редко просили Костика о помощи, освобождая его от домашних дел и стараясь создавать ему надлежащие условия для занятий. В мечтах они видели своего сына артистом и настойчиво внушали ему, что только благодаря искусству его жизнь сможет стать по-настоящему интересной и увлекательной. Они никогда не говорили ему об увлекательности собственной жизни, не связанной с искусством (родители Костика проектировали речные суда), — скорее напротив, они подчеркивали лишь будничную и прозаическую сторону своей профессии, поэтому их сын был убежден, что все богатство и разнообразие жизни сосредоточено в искусстве и что обычные люди не испытывают того, что выпадает на долю людей искусства.

В музыке, по мнению Костика, были заключены все возможные человеческие драмы, трагедии, все взлеты восторга и счастья, поэтому для него — приобщенного к ним счастливца — не было никакой необходимости искать их повторения в жизни. И лишь недавно он почувствовал, что отдавал в обмен на музыку нечто более дорогое и ценное, что он все это время жил чужими трагедиями и взлетами, а его собственные оставались в нем неизжитыми. Ему стало страшно того благополучия, которое создавалось добрыми родителями, мечтавшими о сыне-артисте, и Костику впервые захотелось разрушить это благополучие. Когда Альбина вышла замуж, Костик исчез из дома, долго скитался по случайным приятелям, ночевал на диванах и раскладушках, мучился и страдал. Все, чем он жил прежде, потеряло для него всякий смысл. Он возненавидел искусство, и его охватило жгучее желание стать кем угодно — мусорщиком, грузчиком, истопником в котельной, но только не музыкантом. Ему казалось, что этот обратный обмен вернет ему спасительное ощущение устойчивости, и Костик решил доказать, что он не побоится никакой опасности, что он способен выдержать любые трудности не только в искусстве, но и в жизни. Для этого он незаметно проник в музей, чтобы пройти по карнизу от балкона до углового окна, и лишь вмешательство Евгении Викторовны помешало ему. Костик так и не испытал себя, но эта неудавшаяся попытка стала первым падением, которое значило для него больше, чем самый высокий взлет.