Леонид Бежин - Ангел Варенька

Через семь лет Лев Александрович получил новое назначение, и они простились с серым ленинградским домом. Оба рояля пришлось продать — за ними пришла машина с брезентовым верхом, хмурые грузчики отвинтили точеные ножки, на наплечных ремнях вынесли два черных корпуса и поставили в кузов. Женя, чтобы не видеть этого, убежала в соседний двор, а Аркаша стал нехотя гонять мяч на освободившейся от роялей середине комнаты и крутиться на осиротевшей табуретке. Вслед за роялями продали и крупную мебель — резные шкафы, буфет с застекленными дверцами, кожаные кресла, а фанерные стулья на выгнутых ножках отдали соседям. В утешение друг другу шутили, что непременно прихватят в дорогу старого домового (свяжут сонного, уложат в чемодан, а в чемодане просверлят дырочки), а уж он-то постарается, чтобы на новом месте им было так же хорошо, как и на старом. С этими надеждами и отправились в путь, но их домовой каким-то чудом выпутался из веревок и остался дремать за печкой. Лишенные его незримого покровительства, Серовы долго не могли привыкнуть к новому месту, хотя храбрились друг перед другом, воображали себя отважными зимовщиками в необжитых краях и дружно ругали ленивого домового, не захотевшего расстаться со своей лежанкой.

Из необжитых краев они снова вернулись в Ленинград, а затем перебрались в Москву. В высоких арках дома висели железные ворота, в подъезде дежурила лифтерша, сидевшая на фанерном стуле, вязавшая на продажу шерстяные носки и хмуро поглядывавшая из-под очков на новых приезжих: не слишком ли приветливо здороваются, не слишком ли громко смеются и хлопают железной дверью лифта? После долгой скитальческой жизни Серовы вновь привыкали к оседлой, обзаводились мебелью и новыми вещами, — тогда-то и стали исчезать последние старые вещи, и, однажды вернувшись со службы, Лев Александрович не увидел ни знакомых вышитых дорожек, ни фарфоровых цветочниц в кринолинах. Он хотел спросить, куда они делись, и не спросил, а вместо этого весь вечер со странной внимательностью смотрел на жену, прислушивался к звуку ее голоса и словно не узнавал его. «Тоня!» — позвал он громко и, когда она с удивлением обернулась, попытался изобразить шутливую беспечность, уверить ее, что ему померещилась какая-то чепуха, не стоит обращать внимания, на самом же деле его испугали чужое лицо, чужой голос, чужая прическа жены, и Лев Александрович впервые почувствовал, что по спокойной поверхности их жизни словно пробегает тревожная рябь.

…С вокзала он позвонил в Москву.

— Тоня? Это я, здравствуй.

Жена ему обрадовалась.

— Левушка? Как доехал? Почему раньше не позвонил? Я волновалась…

— Со мной все в порядке. Вы-то как? Женя? Аркадий?

— Тоже все в порядке. Ты обратный билет взял? На какое число?

— На завтра.

— Ты нам ничего не привози. Никаких подарков. Вот только, если сможешь, достань сушилку для обуви. Говорят, их продают в Ленинграде…

— Что продают? Не слышу!

— Сушилку для обуви. Электрическую. В Москве такая сырость, что у Аркаши и Жени вечно промокшие ноги.

Лев Александрович как будто ждал этих слов.

— Сушилку, значит…

— Да, если попадется. Специально не ищи.

— Хорошо, постараюсь, — сказал он, оставляя в руке последнюю пятнадцатикопеечную монету.

В трубке послышались гудки.

Женя повторяла сонату Константина Андреевича, когда Аркаша привел в гости Альбину. Он появился в дверях слегка навеселе, в распахнутом полушубке, в вязаном шарфе, артистически обмотанном вокруг шеи, и с бутылкой грузинского вина под мышкой. Поцеловав сестру, он сказал:

— Альбина Васильевна собирается в педагогических целях взглянуть на мой холостяцкий вертеп.

Женя улыбнулась в ответ на шутку и ответила, что ей нужно готовиться к концерту. Аркаша театрально развел руками, выражая свое неискреннее сожаление.

— Не оставляйте меня наедине с вашим братом, — сказала Альбина, как бы охотно соглашавшаяся быть тою, кто вынуждает их разговаривать друг с другом подобным тоном.

Женя снова улыбнулась, как бы принимая это за продолжение прежней шутки, а Аркаша с подчеркнутой предупредительностью проводил сестру в другую комнату. Оставшись одна, Женя подумала, что вела себя неуклюже и вызывающе: словно дичок, забилась в нору. Она снова принялась за сонату, невольно прислушиваясь к голосам за стенкой. Оттуда слышался смех громкий и раскатистый Аркаши и приглушенный, сдерживаемый Альбины. Жене почему-то показалось, что смеются над ней, и она готова была сжаться в комок и расплакаться.