Леонид Бежин - Ангел Варенька

— Нет, вы не раздражали меня, хотя мы с вами во многом очень несхожи. Иногда случается, что за нас все решают обстоятельства. Обстановка. Сейчас какая-то воспаленная, болезненная весна, этот сырой Ленинград и вы… Впрочем, я опять поддаюсь своим чувствам.

Произнеся эту фразу, Елена Юрьевна виновато взглянула на Льва Александровича, как бы прося не осуждать ее за случайно вырвавшееся признание. Иногда она разговаривала с людьми, молчала, слушала, и, хотя на ее лице отображались внимание, озабоченность, веселость и беззаботность, в душе ничего не происходило, и поэтому многие считали Елену Юрьевну тяжелым, трудным, необщительным человеком. Они и осуждали, и жалели ее, уверенные, что иной она быть не может, что такова ее натура, но стоило ее чувствам ожить, и Елена Юрьевна мгновенно менялась, становилась по-настоящему веселой и беззаботной, внимательной и отзывчивой, и тогда все удивлялись, какой она легкий и общительный человек. Никто не догадывался о причине этой перемены, и лишь Елена Юрьевна знала, что причина — в тех самых чувствах, которым другие не придавали никакого значения и которые значили для нее так много. Елена Юрьевна не столько управляла своими чувствами, сколько позволяла им управлять собой, полагаясь на них так же, как на умную и преданную лошадь, способную в любую непогоду найти дорогу домой. Поэтому для нее было важно следить за своими чувствами, лелеять их, ухаживать за ними — наподобие того, как другие женщины ухаживают за кожей лица, укладывают волосы, делают маникюр и красят брови. Сама Елена Юрьевна, кроме пудры и легких духов, не пользовалась никакой косметикой, и весь ее гардероб состоял из пары заношенных платьев и одного вечернего костюма, купленного много лет назад. Дома у нее царил живописный беспорядок, и, кое-как накормив мужа, она часто забывала взять с собой на работу булочку и термос с горячим кофе. Но, испытывая муки физического голода, Елена Юрьевна никогда не позволяла своим чувствам остаться без пищи, хотя при этом не участвовала в музейных интригах, не любила сплетничать и обсуждать других. Она стремилась к более изысканной пищи для своих чувств, находя ее в одиноких прогулках, чтении любимых книг и слушании музыки. Поэтому Елена Юрьевна и устроилась на работу в музей, надеясь, что здесь, в тишине музейных стен, сможет проводить время наедине с собственными мыслями и чувствами.

Перед самым возвращением в Москву Лев Александрович навестил серый ленинградский дом, где они прожили (шутка ли сказать!) семь лет, — навестил, вспоминая холодные зимы, когда дети начинали заниматься музыкой. У Аркаши вечно болело горло, старичок-гомеопат, принимавший пациентов в чердачной комнатушке, которая была похожа на сужающуюся кверху мензурку, прописал ему белые шарики, и вот Лев Александрович и его жена Антонина Петровна с этими шариками (домой же его не загонишь!) разыскивали сына по всем дворам, увязая в сугробах и срывая на морозе голос. Женю они снимали с чугунных оград, через которые она перелезала вместе с мальчишками, утихомиривали и сажали за инструмент. Раз в неделю Антонина Петровна водила детей к педагогу — далеко, на Васильевский остров. Если держались сильные морозы, поддевала им старые кофты, перевязывала крест-накрест шерстяными платками и — вела. Старушка, ученица Николаева, удивленно вскидывала брови, когда в комнату всплывали два морозных облака и из вороха одежд появлялись Женя и Аркаша. Урок длился долго, и все это время Антонина Петровна терпеливо сидела на фанерном стуле, звучание гамм усыпляло ее, и она погружалась в сладкую и призрачную дремоту человека, попавшего из холода в тепло.

Когда Лев Александрович получил очередное звание и бюджет семьи увеличился, они продали черное пианино и по совету добрейшей старушки купили старый кабинетный «Блютнер». Для детей это был истинный праздник: отталкивая и тесня друг друга, они взбирались на круглую табуретку и первое время играли на рояле одновременно — Женя на верхних клавишах, а Аркаша на нижних, пока оглушенные этой какофонией родители не составили для них строгого расписания. Расписанию Аркаша и Женя подчинялись неохотно: каждый с ревностью следил за тем, сколько играет другой, и, получая рояль в полное обладание, играл лишь ради того, чтобы не давать играть другому. Их успехи в музыке заметно снизились, и родители лишь недоумевали, почему покупка нового инструмента так пагубно отразилась на занятиях детей. В конце концов Антонина Петровна догадалась, что инструмент у каждого должен быть свой, и тогда у Серовых появился второй — точно такой же — старенький «Блютнер», занявший вторую половину комнаты и оставивший для ее обитателей лишь узенькие проходы, похожие на изгибы замысловатого лабиринта. Никакое расписание теперь не спасало от какофонии, не затихавшей весь день, и все-таки они не жалели о своей покупке, хотя она лишила Льва Александровича выходного костюма, Антонину Петровну — пальто с чернобуркой, а всю семью вместе — летней поездкой в Сочи. Антонина Петровна покрыла оба рояля вышитыми дорожками и поставила на них статуэтки. Когда у Жени звучало грозное вступление к «Патетической», фарфоровые цветочницы в кринолинах испуганно вздрагивали, а по вышитой дорожке пробегала тревожная рябь.