Герман Кант - Остановка в пути

Благодаря этому обстоятельству пан Домбровский обошелся со мной милостиво; он послал к кувалде этакого упитанного самогонщика и даже, кажется, пытался оберечь меня от того настырного тюремщика, а со мной он, если я правильно понимал его жесты, изволил шутить, и сальные шуточки его касались не только моего сверхтерпения у кувалды.

Можно прослыть неблагодарным, если не покажешь в ответ, как тебе смешно, и я предпринял невероятные усилия изысканнейшим манером показать, что хоть едва держусь на ногах, но юмор пана Домбровского меня покорил.

Себя самого, однако, я себе ясно представил; я увидел себя на корзине, увидел торчащую из пятнистой куртки голову на иссохшей шее, увидел отсвечивающие белки на угольно-черном лице, увидел обритую голову и красный рот с розовым нёбом, понял, что я весь черный, точно негр в кино, и понял: захоти пан Домбровский услышать сейчас пение, я обернулся бы Элом Джолсоном — преданным сыном [41] Джолсон, Эл — известный американский певец, пел, загримированный под негра. В фильме «Певец джаза» играет пользующегося мировой славой певца, который отказывается от блистательной карьеры, чтобы заменить умирающего отца, кантора. . Но пан Домбровский из певцов высоко ставил только Яна Кепуру, а негров, как мне было известно, он ни во что не ставил.

Я сам себе был противен, вот такой, на корзине, обычно я приободряюсь, стоит мне самого себя уесть; и тут только я отдал строжайший приказ моим суставам и связкам — тихая музыка, что доносилась из окна кухни, этакая слабосильная, под стать водянистому запаху кислой капусты, сменилась своеобразным трубным сигналом.

Не знаю, можно ли о музыке так говорить, но звучал этот сигнал как-то неуклюже, исполнялся он то с какими-то запинками, то временами бурно и громозвучно. Возникали время от времени и паузы, а в паузах слышны были шаги и слышно было, как набирает воздух трубач; все вместе слушалось не как обычная радиомузыка, из этой музыки словно торчали во все стороны острые края и необрезанные кромки.

Совсем иным стал внезапно и пан Домбровский. Я никогда бы не подумал, что ему присуща восторженность, но он положительно замер от восторга, резкие морщины его лица разгладились, он поднял руку, вытянув вверх палец, и держал ее где-то повыше уха; в этой позе он напомнил мне старинные и этакие наивные деревянные статуи.

Только когда смолк последний звук и слышно было, как удалился трубач, пан Домбровский вновь шевельнулся и так долго повторял, обращаясь ко мне: Kraków, Kraków, пока наконец не решил, что я понял его. Затем он что-то добавил, что я хоть и слышал, но не понял, и изобразил — вот уж и вовсе удивительно — какую-то сцену, он изобразил, будто спит и внезапно пробуждается, он в ужасе, он кого-то увидел, кого он назвал tatary, mongoły, и это, видимо, послужило причиной его ужаса, далее он вытянул губы трубочкой, поднес к ним кулак, надул щеки и воспроизвел некую искаженную копию только что слышанного сигнала, после чего настойчиво, будто бил тревогу, повторил: tatary, mongoły — и протрубил свой искаженный сигнал тревоги на весь мир.

Будь я еще наивнее, чем был, я понял бы наконец пана Домбровского, хотя и не видел причины, почему какой-то давно забытый сигнал, поданный, как было ясно, перед лицом наступавших восточных орд и поданный именно в Кракове, почему сигнал этот привел видавшего виды пана Домбровского в такое возбуждение.

Возбуждение улеглось не скоро. При этом он сделал нечто, чего до сей минуты всегда избегал: он нагнулся, взял кусок угля и стал писать на кирпичной стене дату — 1241, повторив: tatary, mongoły; написание даты он сопроводил, прервав свои слова, мотивом тревоги.

После чего он написал там же еще одну дату — 1944 — и снова произнес tatary, mongoły. И даже изловчился протрубить ту же мелодию в вопросительном тоне, движением пальца дав понять, что на его вопрос следует отвечать отрицательно, что на сей раз никто не трубил в рог.

Напротив, сумел объяснить мне пан Домбровский скупыми жестами, напротив, все бурно радовались, и тут на его лице отразилось глубочайшее презрение, такой же презрительный взгляд бросил он в кухонное окно, за которым польское радио передавало последние известия.

Пан Домбровский — это я знал еще после первой нашей встречи — всеми силами порывался сбить меня с толку, и я облегченно вздохнул, когда он сделал что-то мне понятное, что подтвердило: да, в конце-то концов он такой же арестант, как и я, — он бросил на тюремщиков потаенный взгляд, какой и я умел уже бросать, прислонился спиной к стене, глянул на мартовское солнце и затер ногой обе даты.