Герман Кант - Остановка в пути

Раз так, то я понес уголь в следующий дом, портному Рёрихту, о котором я даже наверняка не знал, ел он когда-нибудь или нет. С ним у нас возникла веселая пикировка, я же был единственным в Марне, кто носил брюки-гольф. Отец привез мне их из Франции, хотя прекрасно понимал, что Марне их признать не пожелает, а Рёрихт стал выразителем взглядов городка, объявил, француз, мол, носит этакие панталоны, чтобы замаскировать свои кривые ноги.

Мне, человеку гутенберговского цеха, и связываться незачем было с тем, кто говорил о маскировке, но портной проявлял в споре много хитроумия, и его всегда доводили до белого каления мои слова, будто он говорит так, не умея сам ни скроить, ни сшить брюки-гольф, поэтому я вечерами частенько прогуливался мимо его дома, стараясь попасться ему на глаза.

Но, как я признался себе в один прекрасный день, не только это было причиной, почему я избирал именно этот маршрут; соседка портного Рёрихта, вот кто притягивал меня в сей уголок Марне, что было, вообще-то говоря, весьма странно.

Соседку портного звали госпожа Фемлин, и была она женой бравого солдата, мостильщика улиц и унтер-офицера, награжденного Железным крестом обеих степеней. По всем законам божеским и человеческим мне никак не пристало из-за такой женщины делать крюк. Она была лет на десять старше меня, а ее муж наверняка утопил бы меня в каком-нибудь заливчике; но главное, это потому не подобало, что в отлучке он был, чтобы убивать врагов, в том числе и моих.

Верно, но что поделать. Стоишь в очереди у булочника, талонов хватит на целый хлеб — а хлеб свежий, тут даже клейкие отруби запахли бы хорошо, — тут-то и расцветают радужные мечты. А в очереди перед тобой стоит молоденькая госпожа Фемлин; волосы она подобрала и заколола, на ней грубошерстный пуловер с широким воротом. Шея от этого кажется длиннее, а на правом плече виден кусочек бретельки, волосы на затылке, кто знает отчего, кажутся только-только вымытыми, а плечи — эй, откуда у тебя этакая удаль, — словно ждут, чтобы на них легли руки.

И вообще весь облик этой женщины выражает ожидание; так недвижно ведь не стоят, а уж тем более так не вертятся, если ждут только хлеба в самом хвосте очереди, думаю я, и делаю одно из тех открытий, что переворачивают мир вверх тормашками: женщины и девчонки сработаны из одного материала, иначе с чего это я начинаю икать, видя затылок госпожи Фемлин?

Но, кстати говоря, это едва ли не все, что я видел у госпожи Фемлин; я раз десять выслушал ради нее соображения портного Рёрихта, почему француз носит брюки-гольф, глаза мои в это время неотрывно глядели на соседний дом, но более близкого знакомства с госпожой Фемлин я так и не свел.

Благодаря ей, однако, я сделал великое открытие, а потому отберу-ка я ей самого лучшего угля.

Тюремщик позаботился, чтобы у меня ничего не вышло с женой мостильщика. Слишком резким окриком, по которому узнаешь «новую метлу», он отправил меня к кувалде; у этого орудия я позабыл о всяких стыдных мыслях.

Определял, какие ко мне подносить куски, пан Домбровский, при этом он что-то приговаривал, чего я не понимал, молот же с каждым ударом точно удваивался в весе, и потому я очень скоро ничего, кроме стука крови в висках, не слышал.

Вес каждого куска угля, который я разбивал, словно добавлялся к весу молота, и с каждым разом мне все труднее было отрывать его от земли. Древнее поверье индейцев: ты обретаешь силу врага, которого одолел. Моя кувалда — индеец. А может, все это из-за магнетизма. Глыба чистого железа прилипает к полюсам, к поль-поль-полюсам. К уголькам. В Поль-поль-польше к уголькам.

Нет, с магнетизмом ты что-то путаешь. Ты хочешь сказать — из-за силы тяготения. Кувалда стремится к центру земли. Я тоже. Я хочу вместе со своей кувалдой попасть к господину Ньютону. Молот и я, мы очень торопимся. Еще взмах, еще удар: мы идем, господин Ньютон!

Но то был пан Домбровский, грубовато трепавший меня по щеке, и то были его дуболомы-подручные, посадившие меня неподалеку от люка на корзину, и понадобилось довольно много времени, прежде чем я сумел привести в относительный порядок все, что окружало меня — дуболомистых братьев милосердия и тощего пана Домбровского, важного тюремщика и красную стену у меня за спиной и зарешеченный дом. А также пристроить в этом порядке на подобающее место себя самого.

Не слишком-то я обрадовался, что в минуту обморока выпал из этого порядка, и не слишком обрадовался, когда вновь стал его составной частью. Но я был его частью; это я быстро осознал, едва только услышав собственное тяжелое дыхание, едва уловив запах собственного пота и ощутив на губах угольную пыль; я был составной частью этого порядка, частью некоего дух захватывающего порядка, но лишь малой его частичкой, а не полноценной частью.