Тара Конклин - Последний романтик [litres]

Джо так и сидел на диване перед телевизором. Он не произнес ни слова. Ему в голову не приходило ни одной мысли.

– Я не считаю, что ты плохой, дело не в этом. – У нее определенно начал заплетаться язык, механически отметил Джо. – Но я считаю, что ты грустный, и считаю, что ты скучный. – И она протянула это слово: ску-у-учный. – Посмотри на себя – смотришь бейсбол и пьешь пиво. – Она глубоко втянула в себя воздух. – Мне надоело, Джо, вот и все, правда. Ты не тот, кем я тебя считала. Прости, но это правда. Сандрин выглянула в окно, откуда раздавались звуки утренней работы мусорщиков – скрежет металла по асфальту. – Я заслуживаю больше… больше… больше… – Джо ждал, чтобы она закончила фразу, – чего еще больше ей нужно? Но она отвернулась от него, ушла в спальню и захлопнула дверь.

Джо слышал, как она что-то там подвинула – комод? журнальный столик? – прямо под дверь и затем начала швырять в стену разные вещи, потом в раковине зашумела вода, потом душ, и снова кидание, шорох, хлопанье дверцами и двиганье ящиков, скрип шкафа. Джо так и оставался сидеть перед телевизором. На экране в приемном покое происходила какая-то суета – к волосатой груди какого-то мужчины прижимали электроды, и его тело дергалось от ударов тока.

Джо проспал эту ночь на диване, а с утра ушел из квартиры пораньше. Он пошел в зал, где поднимал тяжести и бегал на тренажере до тех пор, пока взмок и у него закружилась голова. Мускулы дрожали, дыхание жгло. Он принял душ там же, в зале, и, вернувшись, обнаружил, что Сандрин исчезла, так же как все ее платья и туфли, мелочи и книжки, квартира была пустой и чистой, как отполированная песком морская ракушка, выброшенная прибоем на берег.

– Вот и все, – сказал Джо, глядя на Луну через стол. – Сандрин хотела больше. Больше чего? Я даже не знал, что она ведет счет. Как баллы или что-то такое.

– Пятнадцать за цветы, – ответила Луна. – Как минимум пятьдесят за драгоценности. – Она пила свою третью «Маргариту», густо украшенную солью по краям. Эта Сандрин казалась Луне экзотическим животным, которое редко встретишь в природе, но которое внимательно изучают и с которым бережно обращаются. Последний мужчина, с которым спала сама Луна, был женат и с двумя детьми, и ему нравилось капать горячим воском ей на спину. Он видел такое в кино, объяснил он, и мелкие ожоги на коже почти немедленно трансформировались для нее в теплоту.

– Даю тебе двадцать очков за сегодняшний ужин. И еще десять, если мы пойдем танцевать, – сказала Луна.

– Договорились, – улыбнулся Джо.

Официантка принесла еду. Они ужинали в мексиканском ресторане, и от запаха теплых кукурузных лепешек Луне немедленно стало плохо. Когда она еще ребенком была в Никарагуа, ее мать делала такие лепешки – молола кукурузу, раскатывала тесто в плоские блины, жарила их на открытом огне во дворе. Выпечка лепешек занимала целый день, и к концу плечи матери склонялись вперед, а спина была почти параллельна полу.

Луна резала шикарное блюдо кусочками и жевала, не различая вкуса. Она не видела мать уже пять лет, а сестру Марианну – пять с половиной. Теперь Луна покупала свои лепешки в кубинской лавочке на углу, где их заворачивали в пластик и продавали на вес.

После ужина Джо повел ее на танцы. Они выпили шампанского, кинули в рот по маленькой таблеточке небесно-голубого цвета, и он почувствовал, как с каждой басовой нотой и звуком ударных внутри раскрывается и расцветает вселенная.

– Пятьдесят баллов! – кричала Луна, перекрикивая музыку. – Сто, – шептала она ему на ухо.

На рассвете Джо снял номер сьют в отеле «Бетси», тихую прохладную комнату, размером больше, чем вся квартира Луны. Они не стали выключать свет, но широкий размах спины Джо и его длинные руки окружили ее темнотой, а потом она закрыла глаза и заснула, как будто была на самом дне глубокого моря.

Джо рассказал Луне, как все произошло. Просто и трагично. Он был без памяти влюблен в Сандрин. Ему всегда было мало всех женщин, всех подружек, всех свиданий, съемов и одноразовых трахов. Больше, больше, еще, кожа, язык, грудь, ниже, господи, столько женщин, как он мог выбрать только одну? Но в Сандрин всего было достаточно. Достаточно, потому что самое широкое разнообразие в конечном счете утомляет, правда? В конце концов все свелось к запахам, множеству запахов, и все они на нем : тела, духи, то, как пахнет шея женщины, и подмышка, и между ног. И каждая была другой! Как можно уследить за всем этим! Он уже начинал волноваться, не теряет ли чувство запаха, потому что все женщины стали казаться одинаковыми, что выглядело как ужасный поворот событий. А с Сандрин он мог фокусироваться на ее отдельных частях: он знал, чего ожидать от ее запястья или от волос, когда они куда-нибудь собирались. Ему было комфортно, если он был уверен, что она рядом с ним. Если знал, чего она хочет и что может сделать. И это знание стало более важным, чем все сюрпризы. Наконец – наконец! – он понял, что такое достаточно.