Владислав Баяц - Хамам «Балкания»

– Я хотел бы присоединиться к тебе в твоих трудах. Ты оставляешь после себя такие отчетливые, видимые следы. Я завидую тебе. Может, и мои действия когда-нибудь, если султан доверится мне, отзовутся в будущем. Но пока что я не могу одолеть смерти, что преследуют нас…

– Что ты имеешь в виду?

– Хочу каким-нибудь образом подключиться к строительству хамама.

Синан подозрительно глянул на него:

– Хамама?

– Да, потому что хамам так много значит. В нем отмывают не только тело. Не только его поверхность. Он удаляет из тела все нечистоты. Омовение дает нам удовольствие такого рода, которое намного выше обычной прелести. И оно доступно каждому. Ты уже строил хамамы для влиятельных людей, а нам следовало бы (вот видишь, я уже говорю во множественном числе!) построить их для всех людей. Общественные хамамы! Как можно больше! Если строятся кухни для сирот, то почему бы и не бани? И мы с тобой смогли бы таким образом и строительством, и омовением смыть с себя кое-какие грехи, если они у нас есть.

– Идея неплохая. Еще никто не видел от хамама ничего, кроме добра. А кем ты видишь себя в строительстве?

– Никак иначе, кроме как артельщиком. Умей я строить, взял бы в руки камень… А так или пусть некоторые бани назовутся моим именем, потому что я оплачу их строительство, или я найду для тебя других жертвователей, достаточно богатых и желающих оставить после себя что-то чистое и прекрасное. А может, когда-нибудь придет час, и мы сможем сами решать, сколько, где и каких хамамов будет в империи. И тогда наши желания и замыслы будет оплачивать имперский диван. Может, мы оба вскоре сможем влиять на великого визиря и даже на самого султана, и тогда империя развяжет мошну для своего ритуального и буквального омовения.

– Будь ты латинским христианином, я бы подумал, что желаешь искупить грехи. Но по моему греческому и твоему сербскому православному обычаю достаточно просто очиститься.

Как Италия (точнее, та часть северного берега Адриатического моря, которую образует дуга от Генуи до Триеста) связала перепиской и встречами Эзру Паунда, Джеймса Джойса и сербского волшебника Димитрия Митриновича, так и меня она связала с двумя дорогими мне выдающимися писателями.

Эти двое были Хуан Октавио Пренс и Хорхе Луис Борхес. После моего литературного вечера в Триесте, который состоялся в ноябре 2006 года и на котором вступительное слово с очаровательной теплотой произнес пожилой господин – Хуан Октавио Пренс, аргентинец с белградской биографией, а в тот момент – президент Триестского ПЕН-центра (!), мы, едва познакомившись, поняли, что должны как можно скорее побеседовать с глазу на глаз. И уже на следующий день сидели в рыбном ресторане за растянувшимся по-французски обедом, наслаждаясь общением. Связующая личность, с которой мы оба были знакомы, послужила темой данной истории. Это была Мария Кодама, супруга Хорхе Луиса Борхеса. Пренс давно дружил с ними обоими, а я имел удовольствие вместе с Марией Кодамой присутствовать на представлении театрального фестиваля БИТЕФ, после чего мы ужинали в одном из белградских богемных ресторанов. Я привлек ее внимание, потому что был одним из немногих, знавших, что она писательница, и который к тому же интересовался ее рассказами (а не только рассказами ее мужа), а также она знала, что я написал роман о средневековой Японии (ее отец был японцем). Ее экзотическая внешность тоже стала предметом нашей с Хуаном беседы, конечно, из самых благородных побуждений. Поводом для истории Пренса послужило ее реальное отсутствие, в отличие от виртуального присутствия в нашем общении.

Итак, анекдот этот случился в Марокко. Там проходил какой-то конгресс, в котором участвовали и Пренс, и Борхес. В свободное время, когда Мария Кодама куда-то ушла, они вдвоем прогуливались по Марракешу, наслаждаясь беседой, после чего отправились на заседание упомянутого конгресса. Когда они вошли в зал, раздались аплодисменты присутствующей там мировой элиты. И тогда Борхес обратился к Пренсу: «Похоже, тебя узнали».

Мой собеседник хотел попутно сказать, каким чародей мечты был простым и остроумным человеком, вопреки общепринятому мнению о его замкнутости и суровости. Но прежде всего он желал косвенно показать мне, каково это быть рядом с великим человеком и при этом не унизить себя размышлениями о собственной неважности или бестолковым сравнением. Смысл был таков: в той иерархии у каждого есть свое место. Как Пренс мог почувствовать неловкость в присутствии Великого Писателя, так могла себя чувствовать в его присутствии и супруга Борхеса, да к тому же еще и как писатель. Так она себя чувствовала и после его смерти, когда даже эхо его имени не могло защитить ее. Разве не так она чувствовала себя и на театральном фестивале в Белграде? Или я в присутствии стольких Знаменитостей, которых знал в своей жизни? Или кто-то еще в присутствии Пренса или в моем присутствии, кто считал нас Известными, Знаменитыми или Великими? Да, поменяться ролями совсем легко!