Евгений Никитин - Про папу. Антироман

– Конечно, легко и уверенно! Я просто лечу, я – реактивный самолёт, бэйби, – сказал ему я, и сигара потухла.

– Ладно, – решил армянин. – Сегодня твой испытательный срок. Будешь менять гостям пепельницы.

Меня отвели на склад, заваленный какими-то пустыми картонными коробками. Периодически я должен был выходить оттуда и менять пепельницы тем, кто оставался курить прямо в магазине. Армянин никуда не уходил. Он сидел за одним из столов и смотрел на меня, не мигая. То есть, это пока я был там, он не мигал, а когда я уходил, он, думаю, намигивался всласть.

С пепельницами у меня были определённые проблемы. Я не знал, как часто их нужно менять. Сначала я менял их редко, – когда замечал, что пепельница вся наполнилась окурками. Но однажды я выглянул со склада и увидел, что армянин встал со своего места и демонстративно стоит, вперив взгляд в мою сторону. Я подошёл.

– Что случилось? – спросил я.

Армянин молчал, как бы предоставляя мне возможность догадаться самому. Я огляделся и увидел небольшой обожжённый обломок сигары в его пепельнице.

– Как ты думаешь, ты сделал свою работу? – спросил армянин.

Я ничего не ответил. С этого момента я стал менять пепельницы каждые три минуты. Армянин злорадно наблюдал за мной и один раз, когда я был поблизости, достал мобильный телефон. Мне показалось, что он меня сфотографировал. Вероятно, чтобы отослать Нинке и позлорадствовать вместе с ней.

В результате моего рвения некоторые гости смотрели на меня недоумённо, а один мрачный тип, обсуждавший с другим мрачным типом путь России, сказал мне, когда я подошёл:

– Оставьте это здесь.

– Я дам вам чистую пепельницу, – ответил я.

– Не надо, – попросил тип. – Мне нравится эта.

– В ней пепел, – сообщил я.

– В ней и должен быть пепел. Поэтому она так и называется – «пепельница».

Я ушёл. Не могу говорить с этими пижонами.

К вечеру армянин позвал меня к себе за столик. В его глазах было что-то окончательное. Наверное, он решил всё-таки зарезать меня. Нинка предупреждала, что эта ситуация не является абсолютно невероятной.

– Ты знаешь, что значить «диссонировать»?

– Знаю, – ответил я.

– И что же?

– Примерно то же, что и «гетерогенизировать».

Мне надоело, что он принимает меня за умственно отсталого.

– Не совсем, – сообщил армянин. – Но смысл ты ухватил. Так вот – ты диссонируешь.

– Я могу перестать диссонировать, – сказал я. – Дайте мне время.

– Твоё время кончилось, парень.

Он засунул руку в карман, и я понял, что сейчас он достанет нож.

– Постойте! – крикнул я. – Ничего не было! Ничего не было! Нинка всё врёт. Я пальцем её не тронул.

– Кто такая Нинка? – спросил армянин.

– Как это кто? – растерялся я. – Ваша жена… кажется.

– Я холост, – сказал он.

Он достал из кармана тысячу рублей и протянул мне.

– Иди. Найди работу, с которой ты не будешь диссонировать.

Пошатываясь, я вышел из магазина. Я так и не продал ни одной сигары. Я снова был безработным.

Однажды я выяснил, где в Москве находятся точки распространения мацы среди желающих.

Дело в том, что я люблю мацу. Наш дед привозил мацу, свечи и вино из Бельц для обеспечения местных этими дефицитными продуктами, почти как Костя – шаланды, полные кефали… При этом в семье все были суеверными атеистами с уклоном в дзен-вегетарианство. Дед умел читать на иврите, но не понимал ничего.

Итак, я отправился за мацой в синагогу в Китай-городе. Мацу благополучно купил с четвёртой попытки – не удавалось в синагогу войти. Синагога не виновата – виноват я. У меня почему-то обнаружились три пары ключей от дома в разных местах. Дверь пищала, а я искал очередную пару ключей. Кроме того, по пути от охранника к стойке с мацой все ключи выпали из сумки с оглушительным звоном, а за ними книги, тетради и рулон туалетной бумаги. Всё это я подбирал несколько минут. Процедура унизительнейшая.

На выходе меня остановил высокий сутулый человек, весь в чёрном, и замогильным голосом вопросил:

– Вы еврей?

– Да, – трусливо ответил я.

Чёрный человек критически оглядел меня.

– Вы обрезаны?

– Нет, – сказал я.

– Поэтому я здесь, – сообщил чёрный человек. – Видите объявление? Приходите – обрежем.

– А какой в этом смысл? – спросил я.

– Ну… Разве должен быть какой-то смысл? Вот в маце – какой смысл?

– Она вкусная! – сказал я почти с обидой.

Чёрный очень удивился и даже подвигал ушами.

– Я её уже четырнадцать лет ем, – провозгласил он. – И не замечал, что она вкусная.