Борис Макаров - Знамя Победы [litres]

Как грязь, как каки-какашки, виснут на нас, мешая идти вперед, ностальгические легенды и байки о том, как хорошо, как безбедно, весело и спокойно жилось в прошлом.

Вот и я, прочтя желвачные и желчные строки – выкрики той самой сторонницы и поклонницы Сталина, – вдруг вспомнил 50-е годы теперь уже минувшего века, годы моего детства, «озаренные» величием и мудростью вождя всех народов. Но горькими и неприглядными получились эти воспоминания – отсюда и название их.

…До сих пор помню, с каким волнением и благоговением я читал в газете «Пионерская правда» рассказ о том, как товарищ Сталин помог больной девочке и ее маме.

Девочка с мамой почему-то жили в маленьком домике в большой тундре (сейчас даже второклассник наверняка пояснил бы – их туда сослал Сталин). Жили, как ни странно, счастливо. Но однажды случилась беда – девочка простудилась и заболела. Мама попробовала вылечить дочку таблетками-конфетками, но той становилось все хуже. Однажды ночью она закрыла глазки и стала умирать. И вот тогда мама в отчаянии выбежала в одном платье на семидесятиградусный мороз, протянула руки к небу и закричала:

– Сталин, помоги!

И случилось чудо. Сталин услышал.

Рано утром, каким-то образом преодолев за несколько часов многие тысячи километров, из Москвы, от любимого отца всех советских детей товарища Сталина, прилетел самолет с врачами, и те в мгновение ока вылечили девочку.

Я не сомневался в правдивости этого и подобных ему рассказов и очень и очень любил Сталина.

…Однажды ночью я захотел помочиться. Встал с кровати, надел валенки и в одних трусиках выбежал на улицу. Было холодно и снежно. Стоя на снегу под мерцающим звездами небом, я почему-то вспомнил тот самый рассказ о девочке и ее маме – наверное, потому, что мама вот так же, как я, стояла под звездным небом и обращалась к товарищу Сталину.

А как же он услышал ее – мелькнула мысль, и тут же родился ответ: «Товарищ Сталин слышит и видит все, что происходит на нашей советской земле, в каждом ее уголке. Вот и сейчас он сидит у окна в высокой, украшенной алой звездой башне Кремля и со смущенной улыбкой смотрит на меня».

Мне стало стыдно. Так стыдно, что я тут же поддернул трусики и, чуть не плача от стыда, шепнул в звездное небо:

– Прости меня, дорогой товарищ Сталин, прости, любимый папа всех советских детей!..

Село наше на высоком каменистом яру. Камни воду не держат. Пройдет дождь – час-другой – и сухо. А вот у дома дяди Никиши и в дождь, и в самую злющую засуху лужа стоит. В дождь – свежая, голубовато-серая. В засуху – зеленая и очень вонючая. Дяде Никише, его жене рябой Никишихе и трем кудлатым дочкам хоть бы что – к вони они были привычные. Дело в том, что дядя Никиша всю свою жизнь, говорят – чуть ли не с самого детства, ассенизатором работал (и тогда, и сейчас эту профессию в селе по-другому, более точно и прямолинейно, называли и называют, но мы воздержимся, и так в этой главке вони много). Ассенизатором дядя Никиша был в селе единственным, конкурентов не имел и, надо сказать, по сравнению со всеми другими жителями села, в основном колхозниками, существовал неплохо. По крайней мере, дочки его кудлатые с голода не качались и жена по соседям не моталась – хлебушка не заимствовала.

Особенно широкое поле деятельности дяде Никише предоставляла воинская часть, которая хотя и базировалась чуть ли не в центре села, но была наглухо отгорожена от него высоким зеленым забором. Из-за него доносились звуки разных команд и многоголосых солдатских песен.

Из тех немногих сельчан, которые имели доступ к военным, дядя Никиша был первым. Подойдет строевым шагом с лопатой и ломиком к контрольно-пропускному пункту, и часовой сразу калитку распахивает:

– Добро пожаловать!

О своей профессии дядя Никиша говорить не любил. Да и в селе о ней говорили нечасто. Во-первых, привыкли. Во-вторых, а кому какое дело, кто каким способом свой хлеб добывает…

Да и о самом дяде Никише говорили не часто. Ничем таким от всех прочих он не отличался. Мужик как мужик. Тихий, невидный. Без особых примет.

Но однажды, помнится, ближе к зиме это было, о дяде Никише и его профессии все село, пожалуй, больше месяца судачило. Но говорили-судачили не о той его основной профессии, а о временной – прямо противоположной. Дело в том, что бог весть по каким причинам командование части дядю Никишу резко повысило в должности и назначило истопником-банщиком в солдатской бане.