Хулио Кортасар - Выигрыши

Несколько неуклюже, с грубоватой силой Пушок подхватил под руку свою мамашу и потащил ее к ближайшему трапу.

– Глоток свежего воздуха, мама, и у тебя все пройдет. Нелли, поставь, пожалуйста, кресло туда, где не дует. И зачем ты съела столько хлеба с мармеладом. Ведь я же тебя предупреждал.

Дон Гало и доктор Рестелли с заговорщическим видом делали знаки Медрано И Лопесу. Список, который они держали в руках, уже состоял из нескольких листков.

– Давайте немного поговорим о нашем вечере, – предложил, дон Гало, закуривая сигару сомнительного качества. – Черт побери, настало время немного поразвлечься.

– Хорошо, – сказал Лопес. – А потом пойдем в парикмахерскую. Отличная программа.

«Все устраивается, когда меньше всего этого ожидаешь», – подумал Рауль, просыпаясь. Пощечина Паулы пошла ему на пользу: он лег в постель и быстро уснул. Но после прекрасного сна он снова подумал о Фелипе, который спускался в трюмную Нибеландию, освещенную фиолетовым светом, чтобы почувствовать себя независимым и уверенным в своих силах. «Чертов сопляк, теперь попятно, почему он так быстро опьянел, ведь он еще перегрелся па солнце». Рауль представил себе (задумчиво разглядывая повернувшуюся в постели Паулу), как Фелипе входит в каюту Орфа и этой гориллы с татуировкой, завоевывает их симпатии, получает несколько рюмочек, разыгрывает из себя важную птицу и, возможно, дурно отзывается об остальных пассажирах. «Драть его, выдрать как следует», – Думал Рауль с улыбочкой, ведь выдрать Фелипе было все равно, что…

Паула открыла одни глаз и посмотрела на него.

– Привет.

– Привет, – ответил Рауль, – Look, love, what envious streaks. Do lace the severing clouds in yonder east [87]…

– В самом деле сверкает солнце?

– Night's candles are burnt out, and jocund day [88]…

– Подойди, поцелуй меня, – сказала Паула.

– И не подумаю.

– Подойди, не будь злопамятным.

– Злопамятство не пустое слово, дорогая. Злопамятство еще надо заслужить. Вчера вечером ты вела себя как сумасшедшая, и это уже не в первый раз.

Паула спрыгнула с постели, к удивлению Рауля, она была в пижаме. Она подошла к нему, взъерошила ему волосы, погладила по лицу, поцеловала в ухо, пощекотала. Они смеялись, как дети, и он наконец обнял ее и тоже стал щекотать, пока оба не свалились на ковер и не докатились до середины каюты. Тут Паула рывком вскочила и завертелась на одной ноге.

– Ты уже не сердишься, не сердишься, – сказала она.

И снова засмеялась, продолжая приплясывать. – Ну и пес же ты, вытащить меня из постели…

– Вытащить? Ах ты, бродяжка несчастная, да ты выскочила голая потому, что ты эксгибиционистка, и к тому же знаешь, что и не способен рассказать об этом твоему Ямайке Джону.

Паула села на пол и положила руки ему па колени.

– Почему Ямайке Джону, Рауль? Почему ему, а не другому?

– Потому, что он тебе нравится, – сказал Рауль хмуро. – И потому, что он влюбился в тебя по уши. Est-ce que je t'apprends des nouvelles? [89]

– Нет-нет. Нам надо поговорить с тобой об этом, Рауль.

– Ни к чему. Найди другую исповедальню. Но так и быть, отпускаю тебе твои грехи.

– Нет, ты должен меня выслушать. Если ты меня не выслушаешь, что мне тогда делать?

– Лопес, – сказал Рауль, – занимает каюту номер один в коридоре по другому борту. Пойди к нему, он тебя с удовольствием выслушает.

Паула вздохнула, задумчиво взглянула на него, и вдруг оба одновременно бросились, чтобы первым занять ванную комнату. Победила Паула, и Рауль снова повалился на постель и закурил. «Хорошенько исхлестать»… И еще кое-кого следовало бы хорошенько исхлестать. Исхлестать цветами и мокрыми полотенцами, медленно, с наслаждением исцарапать. И чтобы это длилось часами, прерываясь лишь для примирений и ласк, словно диалог статуй…

В половине одиннадцатого па палубе стали появляться первые пассажиры. Какой-то совершенно дурацкий горизонт окружал «Малькольм», и Пушку наскучило выискивать подтверждение чудес, предсказанных Персио и Хорхе.

Но кто смотрел, чтобы познать все это? На сей раз не Персио, он усердно брился в своей каюте. Любой другой мог оценить обстановку, стоило лишь проявить интерес и начать осторожно продвигаться по направлению к корме, образ которой становился все более отчетливым (люди отдыхали в креслах, люди спокойно стояли у борта, люди лежали на палубе или сидели на краю бассейна). И следовательно, начиная с первой доски палубы, расположенной под ногами, любой наблюдатель (любой, потому что Персио брызгался одеколоном в своей каюте) мог медленно или быстро двигаться вперед, останавливаясь на желобках, заполненных черным или бурым варом, подниматься по вентилятору или карабкаться па марс, густо покрашенный белой краской, если, конечно, не появится желания охватить взглядом всю палубу: заметить некоторые позы или мимолетные жесты, прежде чем отвернуться и сунуть руку в карман, где лежала прохладная пачка «Честерфилд» или «Легких любительских», которых оставалось все меньше и которые с каждым разом становились все легче и все более любительскими, так как были лишены источников пополнения.