Михаил Рицнер - Гудбай, Россия

Пожав мне руку, Николай Александрович проводил меня до выхода из кабинета. Я верил и не верил своим ушам! Когда я доехал до гостиницы, там меня уже ждала записка: «Срочно позвонить профессору Красику».

— Заканчивайте свои дела в Новокузнецке и садитесь за доработку текста диссертации, — безапелляционно сказал Евсей Давидович, когда мы встретились вечером у него дома.

Судя по тону, Евсей Давидович был еще в большем восторге, чем я. Он был обаятелен и очень деловит.

— Учтите все рекомендации профессора Удинцева. Пришлите мне последний вариант, но согласуйте его прежде с Натальей Григорьевной Концевой. Убирайте из текста все лишнее, — инструктировал меня опытный шеф.

Нора Леонидовна нас вкусно накормила и напоила чаем.

— Передавайте привет семье, — закончил свои напутствия мой новый научный руководитель.

На следующий день, побродив по центру Томска, по центральному рынку и побывав на кафедре психиатрии, я поехал в аэропорт и вернулся в Новокузнецк. Изабелла, выслушав мой подробный отчет, поздравила с быстрым «усыновлением».

Через неделю позвонил Е. Д. Красик и назначил мой доклад на 23 января 1974 года. Апробация диссертации на обществе томских психиатров и биохимиков с участием профессора Н. А. Удинцева прошла без проблем. Я, естественно, волновался. Мне задали 12 вопросов. Сценарист и режиссер был один и тот же — Е. Д. Красик, и он никому не дал испортить «спектакль». Да и желающих не было. После апробации Евсей Давидович посмотрел на меня пристально, как парикмахер на клиента, и задумчиво произнес вслух:

— Что же нам делать с вашей молодостью?

Немного подумав, сам на него и ответил:

— Надо бы вам к защите отрастить бороду. Тогда будете выглядеть старше и солидней.

Так у меня появилась бородка, с которой я расстался только в Иерусалиме.

В то время я еще не очень понимал, будет ли польза для диссертации от такого руководителя, который не разбирается в ее сути. Но мои опасения быстро развеялись, когда Е. Д. начал редактировать рукопись и готовить нас обоих, меня и диссертацию, к защите. Я почувствовал его опытную руку и умную голову. Пришлось засесть за работу, добиваться ясности в изложении и давать ответы на вопросы профессора Н. А. Удинцева. Надо было переделать некоторые графики и упростить обсуждение. Были еще требования Натальи Григорьевной Концевой, которым я придавал большое значение.

По ее совету я сделал доклад на объединенном заседании кафедры патофизиологии, патанатомии и ЦНИЛ Хабаровского мединститута (4 марта 1974 года). Организовал и провел заседание профессор В. Д. Линденбратен, который мне симпатизировал все студенческие годы. Я как бы вернулся на свой «третий этаж», но уже не как студент, а как диссертант-соискатель. Вопросов задавали много, но атмосфера была доброжелательной. Работу рекомендовали представить к защите. В мои повторные визиты в Томск я познакомился с незаурядным человеком — Владимиром Миневичем . Он был красив, ироничен, энциклопедически образован и умен, обаятелен в общении и прочая, прочая.

Владимир Борисович МИНЕВИЧ (1938–1996) — доктор медицинских наук, профессор. В 1964 году окончил Томский медицинский институт; защитил кандидатскую и докторскую диссертации. С 1973 года — ассистент, затем — профессор и заведующий кафедрой психиатрии Сибирского медицинского института. Его интересовали проблемы истории и теории психиатрии, реабилитации, наркологии и этнопсихиатрии. Жена — Флора Хасановна, врач-психиатр, кандидат медицинских наук.

Я останавливался у него дома пару раз. Флора была очень гостеприимна, но малоразговорчива. Однажды я видел, как Флора с мамой делали сибирские пельмени в четыре руки. Я был просто заворожен этим зрелищем, оно напоминало мне игру на фортепьяно. Пельмени были маленькими и одинаковыми, как монозиготные близнецы. Нечего и говорить о том, какими они были вкусными.

Мы обсуждали с Владимиром «все на свете» и до глубокой ночи. Он, пожалуй, был единственным среди томских психиатров, кто продуцировал оригинальные научные идеи, а не получал их в кабинете професора Красика. Иногда он выпивал, что, к сожалению, делало его уязвимым для «эксплуатации». Например, все его книги с соавторами-начальниками написаны в основном одним Владимиром Миневичем. Это было видно по стилю текста. А когда через несколько лет я стал работать в Томске, мне без обиняков предрекали должность «второго пера профессора после Миневича». Время показало, что я ничьим «пером» не стал, хотя за это пришлось заплатить. Узнав о наших застольях, Евсей Давидович настоял на том, чтобы я останавливался в гостинице, где мог бы спать по ночам, а не «развлекаться» разговорами. Мест в гостинице не было. Однако после магических звонков Красика свободные номера появлялись, хотя я его об этом не просил. Общаться нам это помешать не могло. Симпатии были взаимны. Владимир оказал мне большую поддержку не только на этапе защиты диссертации, но и в 80-е годы, когда я стал работать в Томском научном центре АМН СССР. Я искренне скорбел о его ранней кончине. Владимир был самородок, талантлив без меры. Эрудит.