Михаил Рицнер - Гудбай, Россия

Встреча с Натальей Григорьевной Концевой состоялась через пару недель. Она приехала из Ленинграда около года тому назад, открыла ЦНИЛ и была «новенькой» в нашем институте. Наталья Григорьевна сидела у стола и рассматривала большую таблицу с результатами экспериментов, когда я, постучав, вошел в ее кабинет.

— Меня зовут Миша Рицнер. Александр Васильевич послал меня к вам.

— Да, да, Миша, проходите, — произнесла она, обернувшись ко мне, когда я вошел, и продолжила без какой-либо паузы: — Знаете, Миша, вы, похоже, талантливый молодой человек, но совершенно неопытный в институтских играх. И то, что ОНИ не дали вам ЭТУ стипендию, не должно вас удивлять. Было бы странно, если бы вы ее получили! Вы же просто бросаете «перчатку» всем профессорским детям и не только. Нельзя же быть таким успешным во всем, — добавила она нарочито назидательным тоном, с трудом скрывая улыбку.

Я не очень-то понимал, что она имела в виду. Да и настроение было не очень хорошим. «Зачем-то я ей понадобился, если приходила на кафедру биологии, чтобы позвать меня», — думал я и непривычно для себя помалкивал, надеясь, что все прояснится.

— Я хочу предложить вам, Миша, работу лаборанта на полставки. Речь идет о четырех часах в день, после занятий, — продолжала Наталья Григорьевна, не обращая внимание на то, что я молча рассматриваю ее.

Она выглядела стройной и симпатичной женщиной, чуть ниже среднего роста. На ней был темный костюм, на шее — голубого цвета косыночка, как у стюардесс. Наталья Григорьевна сидела в крутящемся кресле и говорила по-русски подчеркнуто правильно, взвешивая каждое слово. Она чем-то неуловимо отличалась от ученых дам института, вероятно элегантностью и ленинградским акцентом [42] Ленинградская речь тяготеет к письменной литературно-канцелярской, а не к устной норме. .

— А в чем будет заключаться моя работа? — наконец спросил я, с трудом пытаясь сосредоточиться на ее словах. — Мне не приходилось работать в лабораториях.

— Не волнуйтесь, начнете с мытья посуды, а там посмотрим, — сказала Наталья Григорьевна, вставая. — Пойдемте, я покажу вам рабочее место.

Лаборатория занимала три комнаты. Моечная комната была ничем иным, как переделанной бывшей туалетной комнатой.

— Напишите заявление, а я подпишу и позабочусь обо всех необходимых разрешениях, — закончила нашу беседу Наталья Григорьевна. — Вы не пожалеете.

Большого энтузиазма я не испытывал, но решил попробовать, так как нужны были деньги для оплаты съемной квартиры. Таким образом, моя научная карьера начиналась в туалете — мойке. Выбирать не приходилось. Кто же мог знать, что эта встреча решительно повлияет на всю мою последующую жизнь.

Спустя две недели я начал работать лаборантом. Одноразовой посуды еще не было. Процедура мойки посуды была не такой простой, как на кухне. Хотя я научился ее мыть, через три месяца меня срочно убрали из мойки в надежде сохранить целой хоть какую-нибудь посуду для анализов . Действительно, я перебил пробирки и особенно колбы в количествах, не сопоставимых с количеством получаемой новой посуды. Надо признать, что я был неуклюжим и мне не хватало терпения и желания возиться с посудой. А главное, мне было неинтересно и, следовательно, голова была в другом месте. Поэтому я быстро расправлялся с грязной посудой и «сбегал» в библиотеку (этажом ниже), где было так много интересного, или к приятелям на соседние кафедры. Это не осталось незамеченным, так же как и моя повышенная активность на лабораторных научных семинарах, где я задавал вопросов больше всех, что заставляло потеть аспирантов. Делал я это не специально, а все потому, что было интересно понять, как они получали результаты и объясняли их.

— Видите ли, Миша, между грязной и битой посудой есть что-то общее: ту и другую невозможно использовать для работы, — этой фразой Наталья Григорьевна открыла еженедельное совещание сотрудников лаборатории. — Я думаю, что вам будет интересней заняться постановкой новых методик биохимического анализа, которые необходимы нашим диссертантам. Это много сложнее, чем мыть посуду, но вы с этим разберетесь. Начните с определения метаболитов ароматических аминокислот (тирозина и триптофана) в сыворотке крови. А позже, если захотите, присоединитесь к моим экспериментам на кроликах по синдрому длительного раздавливания.

Все одобрительно зашумели, поддерживая запоздалое решение шефини спасти лабораторную посуду. Я же был приятно удивлен и безмерно доволен, став лаборантом-исследователем. На мойке появилась девушка, и дефицита посуды в лаборатории больше не было.