Димитр Вылев - Жарынь

Милка села между Керановым и Кехайовым. С ласками Андона к ней вернулась решимость спасти сад. Разговоры понемногу затихали в зале, сельчане понимали, что пришло время считать цыплят. Смотрели на освещенное лицо Милки, в котором не было укора. «Они услышат мое слово», — подумала она и начала перебирать в памяти истекшие годы. Ей хотелось слиться с муками сельчан и тем самым получить право судить их по справедливости. Ей не хотелось бы, чтоб они клялись в верности и ждали чуда, как делает человек, потерявший веру в себя. «Я хочу, чтобы они поняли меня, чтобы увидели полезность моей мысли». Под Керановым скрипнул стул. Грузный, рано поседевший, он не торопясь, расправив плечи, зашагал к трибуне под ярким светом. Она, глядя ему в спину, старалась угадать, бодр ли он или казалось уныл; ей, что он стал прежним Керановым, в то время как он расправил плечи усилием воли. Керанов считал, что еще рано подводить черту. По дороге на собрание он догнал на площади пару — Милку и Кехайова; они шли под руку. Он почувствовал тяжесть в ногах, но стоило ему пройти рядом с ними несколько метров, как шаг его стал легким, скользящим, будто он ступал по болоту. Он оперся локтем о трибуну и наставническим голосом попросил тишины.

— Сегодня вечером — сказал он, — сегодня вечером, пока не стихнет «мизерник», мы должны решить судьбу Яницы.

Он сел на старый стул возле трибуны. Львиная грива упала на лоб и закрыла его. Милка, еще не стряхнув с себя мыслей о прошлом, сделала несколько шагов к пустой трибуне. Потом со страшной быстротой заставила себя вернуться в настоящее, словно пролетела не тридцать, а двести лет, отдаляющих времена древних плугов от эпохи закаленной стали.

Она чувствовала себя дочерью этих людей. Они сделали ошибку, истощили сад, — тут она на минуту умолкла, понимая, что уличать других в грехах легко, нашла опору в укоризне себе самой и с новой отвагой продолжала: только мертвые не ошибаются, она не осуждает сельчан, может быть, то, что они сделали, было неизбежно, хотя они могли бы обойтись и без насилия на природой. Плодородие долговечнее, если не истощать землю и деревья. Человек, обремененный сверх сил, тоже рано ложится в землю, унося с собой нерожденные плоды… Ее слова падали в тишину, и Милка, стараясь угадать, какие семена она сеет — животворные или ядовитые, еще больше смягчила голос: зло есть зло, сделанного не вернешь, но еще можно получить право доблестно пройти под радугой, можно уже сейчас облегчить сад, пока не кончилось бабье лето, пока не заснули соки. При низкой обрезке деревья уцелеют. Они будут давать урожаи еще несколько лет, правда, небольшие, а там начнут плодоносить новые саженцы. Разве можно обрекать природу на гибель, а самим просить милостыню? Давайте сами выплатим свой долг! Ее голос одиноко кружил по залу.

Она вернулась на место, чувствуя себя задетой. Никола Керанов встал — чем безнадежнее представлялся ему исход собрания, тем упрямее расправлял он плечи. Из толпы поднялся Сивый Йорги. Керанов махнул ему рукой, хотя считал, что появление этого сельчанина на сцене бесполезно. А Йорги, пригнув короткую шею, пробирался сквозь толпу, и вслед ему, как пыль за козьим стадом, неслись насмешливые хлопки. Керанов сел на стул — передохнуть под шумок. Сивый Йорги невозмутимо пробирался к сцене, его не смущали ни красивые абажуры, ни деревянные панели на стенах, ни лепной потолок. В глазах его мерцала та ночь, когда Маджурин и Трепло возили его по югу в коляске мотоцикла. Он в жизни не бывал дальше района Млечный путь. Когда они въехали в большой город Нова-Загору с высокими домами в два и три этажа, в которых светились все окна, он изумился. Проехали Нова-Загору, а еще через час он чуть язык не проглотил: они въехали в дивный город под названием Сливен, как бы повисший в небе. Остановились перед домом, похожим на иглу, вошли внутрь, там встали в машину, которая повезла их сквозь стены, и попали в длинный коридор. Коридор привел их в комнату, обшитую коричневым деревом, с водопроводными кранами, кроватями под яркими одеялами, с лампами, шкафами и двумя дверьми. Он провел в этой комнате воскресенье, ел, пил, спал и кротко стоял под лейкой, из которой безостановочно текла теплая вода. Потом Йорги вернулся в Ерусалимско. Когда он увидел сельчан и уполномоченного перед корчмой, услышал приветственную ругань двух-трех соседей, он на радостях раскинул руки, — до того ему стало приятно, за все время в Сливене его никто ни разу не обругал, так что он даже потерял равновесие.