Джей Парини - Путь Беньямина

Когда его похоронят, то пусть положат в склепе рядом с Юлой или Асей. Или с обеими! Разве они каким-то странным образом не являются одной и той же женщиной? Или он так презирает противоположный пол, что во всех его представительницах видит лишь олицетворение Вечной Женственности? Эта юнгианская чушь раздражала его. И в письмах к Адорно он нередко бичевал «буржуазное психологизирование», считая, что Юнг в этом отношении еще хуже, чем Фрейд. Последний хотя бы не рядился в одежды поверхностного мистицизма.

На самом деле Беньямин любил многих женщин, и каждую любил особо, в каждой находя отблеск Божественного. Каждый вздох, каждое ласковое движение, каждый смешок и слеза были неповторимы. Но он не мог отрицать, что природа, проявляющаяся во влечении мужчин к женщинам, цепко держит его своей лихорадочной хваткой, и освободить его может лишь смерть. Идеал любви в браке, как его понимал Гёте, достижим только с помощью бегства – прыжка, который нужно совершить за пределы природы. Наверное, перед лицом Бога любовь и супружество возможны. Но не здесь. Жизнь состоит лишь из неудавшихся союзов, уловок привязанности, приблизительных слов.

Перед ним сейчас явственным видением проплывало лицо Гёте, а не лик Бога. Он внимательно рассматривал длинный надменный нос, массивный асимметричный лоб – эта непропорциональность сразу привлекала к себе взгляд. Он видел женственные губы, искривившиеся в усмешке, глаза, холодно наблюдавшие за всем, но никогда не выдававшие никаких чувств. Чем его так привлекал Гёте? Почему он до фанатизма был привязан к этому образу гения, воплощенного в одном человеке? Была ли это просто мечта о всезнании? Ведь Гёте, в отличие от него, сумел сделать свою жизнь совершенной. Беньямин и сам едва ли смог бы объяснить, чем великий художник, чья жизнь зиждилась на утайках, так притягивал его к себе.

Совсем молодым Беньямин прочел его знаменитые биографии – Гундольфа [91] Фридрих Гундольф (Фридрих Леопольд Гундельфингер; 1880–1931) – немецкий поэт, литературовед, германист, профессор. Был верным последователем Стефана Георге, входил в его знаменитый «кружок Георге». Во времена Веймарской республики в числе учеников Гундольфа был будущий министр пропаганды Третьего рейха Йозеф Геббельс. (эта ему не понравилась) и Баумгартнера [92] Александр Баумгартнер (1841–1910) – швейцарский поэт и писатель, номинант Нобелевской премии по литературе 1901, 1902 и 1903 гг. Автор трехтомной биографии Гёте (1879). – и составил себе представление о том, каким должен быть совершенный человек. Был ли он обречен на неудачу, взяв себе за такой образец Гёте? Можно ли соперничать с божеством?

Собственная поэзия Беньямина не ушла дальше одних лишь фрагментов, отзвуков Гёте, Гейне и Георге [93] Стефан (Штефан) Георге (1868–1933) – немецкий поэт и переводчик, придерживавшийся концепции «искусство ради искусства». Основал литературный журнал «Листки искусства» (Blätter für die Kunst) и был его главным редактором. Создал знаменитый «кружок Георге», распавшийся после его смерти в 1933 г. Недоброжелатели называли этот кружок «клубом экстравагантных одиночек». . Замыслы его рассказов были весьма оригинальны, но по большей части так и не осуществились. Он не обладал той абсолютной холодностью сердца, которая необходима большому художнику. Даже как критик, он так пока и не опубликовал ни одной значительной книги. Заслуженно не вышла в свет в Берне его докторская диссертация о художественной критике в романтизме. Вторая его академическая работа – о происхождении немецкой трагической драмы эпохи барокко – была определенно написана плохо, и его рецензенты во Франкфуртском университете (среди них – напыщенный и недалекий эстетик Ганс Корнелиус) отклонили ее – и отвергли его, назвав трактат «мракобесным, сумасбродным и путаным». Неудивительно, что его академическая карьера на этом застопорилась.

Он пробовал подготовить краткое описание жизни и творчества Гёте для Большой советской энциклопедии, но из этой затеи тоже ничего не вышло: лишь бесчисленные бессистемные заметки, черновой набросок очерка – настолько приблизительный, что приводить его в порядок, видимо, не стоило и пытаться. Даже его главный труд о парижских пассажах рассыпался в его руках, как распечатанная колода карт. Над последним его вариантом, который сейчас подпирал его щеку вместо подушки, еще работать и работать. Но когда-нибудь в конечном счете эта книга оправдает его усилия. Она – знак и выражение его гения.