Джей Парини - Путь Беньямина

Меня никогда не интересовала периферия, прозябание где-то на обочине. Коммунисту нужна власть, для того чтобы накормить голодных, дать кров бездомным, снести стены между классами и в конечном счете уничтожить сами классы. Этого невозможно добиться, болтаясь на обочине. Маргинальность притягательна только для впечатлительных буржуа. Она позволяет буржуазии оправдывать собственную несостоятельность. Это удобное укрытие от опасностей и невзгод.

Я и в Москву переехала потому, что она стала средоточием народной революции. Мне очень хотелось почувствовать, что такое настоящая власть, Бернхарду тоже: он намеревался сделать себе имя в тамошнем театре и, может быть, в «Госкино», где в последнее время расцветал советский кинематограф. Нам обоим казалось, что в Москве нас ждут неисчерпаемые возможности. И в самом деле, у меня быстро завязались знакомства в Пролеткульте – организации, ставившей своей целью выявление скрытых творческих сил пролетариата (Вальтер не проявил к этому движению ни малейшего интереса, что еще раз свидетельствует о въевшейся в него буржуйской чувствительности).

Вальтер внезапно врывался в мою жизнь грозовой бурей с раскатами грома, вспышками молний и колыханием воздуха, а потом уносился за горизонт, оставляя за собой слабеющее эхо и дождь на многие дни. Сначала он не принял моего предложения приехать в Ригу, а через несколько месяцев приехал без приглашения, снял номер в дешевой гостинице-клоповнике и даже не сообщил, что он в городе. И стал ходить по улицам в надежде где-нибудь мельком увидеть меня. В своем фрагменте «Стереоскоп» он пишет: «Я оказался в Риге, чтобы увидеть одну женщину. Я не знал, где ее дом, не знал ни города, ни языка. Никто меня не ждал, всем я был чужой. Часа два я в одиночестве бродил по улицам. Такими безлюдными я их никогда не видел. Из всех дверей вылетало пламя, с каждого угла сыпались искры, все трамваи неслись на меня, словно пожарные машины. Мне почему-то важно было, чтобы из нас двоих сначала я увидел ее. Взглядом своих глаз она могла бы поджечь меня, словно чиркнув спичкой. Если бы она коснулась меня первой, я бы взлетел на воздух».

Иметь дело с человеком, находящимся в таком состоянии, было настоящей мукой. Я, как дура, разрешила ему остановиться у меня на две недели. Еще большим безумием было позволить ему однажды ночью, когда было много выпито, соблазнить меня.

– Милая, ты скована до невозможности, – сказал он. – Давай я сделаю тебе массаж.

Не успела я и глазом моргнуть, как его рука уже была у меня между ног. Дальше – больше, и вот он уже всем телом опустился на меня сзади. Я оставалась неподвижной и не смогла сопротивляться. Но на следующий день я сказала ему:

– Больше это не должно повториться. Я не хочу с тобой спать. Мой любовник – Бернхард.

Я просила его остаться мне другом, настоящим другом.

– Ведь друг ценнее, чем любовник, – успокаивала его я.

Он, видимо, обиделся и, упав духом, уехал из Риги.

Зимой 1926 года он, снова без предупреждения, объявился в Москве. Я тогда была в санатории, пыталась восстановить силы. Врачи в один голос говорили, что многолетний упорный труд в театре, где я хотела добиться профессионального успеха, и одновременно активная общественно-политическая работа изрядно расшатали мои нервы. Я не могу назвать себя сильным человеком, хоть и делаю вид, что несгибаема. Да и мои отношения с Бернхардом оставляли желать лучшего. Он морочил мне голову: сначала похвалит, а потом своими ухмылочками и тонкими шпильками перечеркнет все, что сказал. Видимо, он привык к тому, что актриса прыгнет сквозь любой, даже самый маленький, обруч, какой бы он перед ней ни поставил. Я находила это невыносимым и громко кричала:

– Ты мне не режиссер!

Но это не оказывало на Бернхарда никакого действия. С таким же успехом можно было бы кричать на бетонную плиту.

У меня не было ни малейшего желания видеть сейчас Вальтера, но он уже сидел у моей кровати, ерзал на стуле и курил одну сигарету за другой. Глядя на меня своими черными печальными глазами, он умолял меня уйти от Бернхарда и стать его возлюбленной. Какая нелепость! Он прислал телеграмму о том, что приезжает, и просил в ней бедного Бернхарда встретить его на Белорусско-Балтийском вокзале [78] Так назывался Белорусский вокзал в Москве в 1922–1936 гг. (Бернхард, конечно, согласился: он считал Вальтера «милым стариной»). Они пришли прямо ко мне в комнату – Бернхард был озадачен, а Вальтер, затаив дыхание, ждал невозможного. Он подарил мне свою странную, словно написанную сумасшедшим книжечку фрагментов «Улица с односторонним движением». Она была посвящена мне: «Эта улица названа именем Аси Лацис, в честь инженера, проложившего ее через автора». Бернхард, увидев это посвящение, изумленно посмотрел на Вальтера. Слава богу, он не ревновал, это не в его характере. Потом, оставшись со мной наедине, он сказал: