Джей Парини - Путь Беньямина

Именно у Лукача Вальтер нашел подтверждение своих собственных мыслей о разложении немецкого общества и их оформление в систему, которую он, кажется, называл «связной и эпистемологически последовательной». Лукач в своем строгом стиле исследовал духовный кризис Запада. Вальтер сам пережил такой кризис, что заставило его двигаться в сторону эзотерики, к мистицизму, а это верный признак упадка. Ему казалось важным, что Лукач способен спасти духовную традицию Запада и найти ей лучшее применение, предлагая новые способы использования существующих видов деятельности и их преобразования в инструменты социального прогресса. Вальтер впервые начал понимать, что без радикальных перемен Европа обречена.

Он проглатывал книги, которые я ему давала; его умственные способности вызывали у меня благоговение. Нас с Бернхардом изумляла его манера медленно говорить прекрасно построенными, законченными абзацами. У него был философский склад ума, образование он получил в германской традиции. Гегель (которого я так и не прочла как следует) вошел в его плоть и кровь, и поэтому Маркс и Лукач совсем не показались ему трудными. Я стала ему вместе и учителем, и ученицей.

В умственном отношении Вальтер в два счета обогнал меня. Он быстро и лучше, чем я, проник в премудрости диалектического материализма. Но он не был преданным своему делу революционером и никогда не смог бы им стать. Он был неисправимо, неизлечимо буржуазен – это был берлинец старой школы, представитель класса бюргеров. Сколько бы он ни утверждал, что оторвался от своей среды, происхождение накладывало на него свой отпечаток и ослабляло его революционный пыл. По сути своей он был коллекционером, знатоком, мистиком. И его отношение к революции вряд ли выходило за рамки самых отвлеченных интеллектуальных устремлений. На поверку, когда он пытался проявлять революционное рвение, выглядело это довольно жалко. Из-за его скептицизма марксист из него был никакой, и меня злило, когда он начинал изображать преданность делу. Выходило очень несуразно.

Мы несколько раз встречались в том же кафе на пьяцце, и он терпеливо пытался разговорить меня, задавая все более личные вопросы.

– Вы уж простите меня, фройляйн, – сказал он мне, – но я хочу знать все. Я всегда так делаю, когда с кем-то знакомлюсь.

– У вас, наверное, и времени больше ни на что не остается, – заметила я.

– Ну, то есть, когда знакомлюсь с кем-нибудь совсем особенным… С кем мы можем стать друзьями.

Было в нем и что-то от дурачка, и какая-то неотразимость. Мне вообще нравятся умные мужчины, умеющие выложить в разговоре какой-нибудь сложный довод, основанный на точном знании мира. Вальтер, конечно, прочел все на свете, и большую часть – по два раза. Он был живой, ходячей энциклопедией, его безумное, безудержное, нечеловеческое желание знать все обо всем, что можно найти в книгах, иногда доходило до смешного.

Нельзя сказать, что я не люблю читать: романы (в особенности) и книги по истории – неотъемлемая часть моей жизни. В то время я читала Тацита и Светония, и у обоих были страшные, но замечательные истории о жизни императора Тиберия на Капри. Каким он был чудовищем! Отъявленный фантазер и распутник, потакавший малейшим своим желаниям. Странным образом он напоминал мне Брехтa.

Кафе с зелеными маркизами находилось напротив собора. Обычно мы встречались после обеда. Во второй половине дня свет прямо, вертикально лился на расположенную рядом каменную лестницу; правда, сами ступеньки скрывались за цветами в вазах. На одной стороне пьяццы находилась терраса, огороженная высокими белыми колоннами. Черно-белый знак указывал на фуникулер, на котором можно было спуститься к морю. Вверху, на старой колокольне часы отбивали время; их циферблат, сделанный из голубой плитки, сидел на башне, как монокль. На нем красовался герб Бурбонов – отметка одной из былых эпох колонизации. Мне нравилось на Капри это ощущение живучести: многие завоеватели приходили сюда – и уходили, а остров по-прежнему стоял сверкающей скалой свободы посреди ярко-зеленого моря. Он был неподвластен времени и готов справиться со всем, что бы ни преподнесла ему история.

Площадь была заполнена пожилыми господами в жилетах, рыбаками с задубелыми лицами, щебечущими домохозяйками, детьми и путешественниками со всех концов земли. Все это кишело, бурлило, шумело. Белые, желтые, розовые фасады щурились от солнца, а за нашими спинами свисали с длинной балки стручки красного перца. Наших ноздрей касался доносившийся издалека запах лука, оливкового масла и чеснока: свидетельство постоянной одержимости приготовлением еды – единственной итальянской религии.