Джей Парини - Путь Беньямина

История – это, по существу, сон, от которого мы должны пробудиться. Если культуру рассматривают как сновидение истории, то время понимается как откладывание, как то, что стоит между нами и осуществлением вечного царства. Задача антиисторика, как ее видел Беньямин, состоит в том, чтобы сделать видимым утопический элемент в настоящем, отматывая пленку назад, в сторону прошлого. По его выражению, «литературный монтаж – инструмент такой диалектики, акт удачного размещения моментов истории рядом друг с другом». Это он и пытался сделать в своем труде о пассажах: выполнить окончательный монтаж, вновь обрести и растворить историю одним дерзким взмахом.

За ним пришли не посреди ночи, как он ожидал, а в полдень. Был вторник, и он почему-то вдруг решил поработать не в библиотеке, а дома. Он писал, сидя за столом о трех ножках в нише своей гостиной. Сейчас он вырезал иллюстрацию из модного журнала – рекламу зубной пасты: три красотки держат в руках щетки, улыбаясь, что твои три грации. Он только что выписал очень подходящий для его труда пассаж из любимой книги о Париже, «Парижского крестьянина» Луи Арагона. Гуляя по улицам столицы, Арагон созерцал мелькавшие перед ним лица:

«Мне стало ясно, что человечество полно богами, как губка, которую окунули в открытое небо. Эти боги живут, достигают высот силы, потом умирают, оставляя свои благоуханные алтари другим богам. В них воплощены законы любого полного преображения. Они – сама необходимость изменения. И вот я, опьяненный, бродил среди тысяч божественных сгустков. Я начал постигать мифологию в движении. Она по праву достойна называться современной мифологией. Под этим названием она представилась мне».

Один из таких сгустков – в обличье военного полицейского – стоял сейчас на пороге квартиры Беньямина на рю Домбаль. Что за форма на нем, Беньямин не смог определить. Такой мундир – перехваченный ремнем, с потускневшими серебряными пуговицами и огромными эполетами – можно было бы увидеть на опереточном солдатике. Над верхней губой торчали вперед обширные усы с проседью, похожие на переднюю решетку паровоза.

К облегчению Беньямина, полицейский оказался французом – не немцем. Появления немецкого солдата он бы не пережил.

– Мне нужен месье Вальтер Беньямин, – сказал пришедший. – Это, очевидно, вы?

– Да, – ответил он. – Я доктор Беньямин.

Он не чувствовал страха, может быть, потому, что представитель власти держался учтиво и воспитанно. Легче было и оттого, что он был немолод. Страшнее, когда властью облечены юные, думал Беньямин, они не понимают, какая опасность может грозить и им самим, и другим людям. По неопытности они иногда действуют глупо и запросто могут сломать человеку жизнь.

– Чем могу служить? – спросил Беньямин.

– До нашего сведения доведено, что вы нелегальный иммигрант из Германии.

– Я еврей.

Полицейский посмотрел поверх его плеча:

– Сожалею, месье, но вам придется пройти со мной. Можете взять с собой чемодан или сумку – что-то одно, и поменьше. Берите лучше небольшую сумку – вам же удобнее будет.

– Видите ли, я работаю над книгой. Мне нужно будет взять портфель. Он не очень большой.

– Как вам угодно, – кивнул полицейский и отступил назад, как бы давая Беньямину напоследок побыть одному.

– У меня есть несколько минут?

– Я подожду вас в коридоре.

– Спасибо.

Дора нервно ждала его в спальне, боясь выходить за дверь. Она чуралась властей и ни за что не согласилась бы по своей воле предстать ни перед одним государственным чиновником, что бы там ни писали в газетах. Когда брат торопливо вошел в спальню, чтобы собраться, она прошептала:

– Вальтер, прошу тебя, беги через черный ход! По лестнице, что ведет в подвал! Беги!

– Успокойся, Дора. Ничего они со мной не сделают. Этот офицер – француз.

Она фыркнула:

– Знаю я этих французов не хуже тебя. Только и ждут случая горло тебе перерезать.

Беньямин изучал круглое, даже одутловатое лицо сестры. Ее большие воловьи глаза ошарашенно глядели на мир. Ему непонятно было ее подозрительное отношение к французскому народу, столь гостеприимно давшему им убежище. Сам он беззаветно восхищался французами с их яростными интеллектуальными традициями, их литературой и архитектурой, их нравственным чувством и любовью к справедливости. Французы создали одну из самых выдающихся цивилизаций, во всеуслышание повторял он, немало досаждая своим французским (по большей части) друзьям, неустанно язвившим над своей нацией.