Джей Парини - Путь Беньямина

Дора, хрупкая, в помятом сером платье, всхлипывала. По лицу ее потекла тушь, оставляя на щеках большие неровные черные пятна.

Беньямин подошел к ней поближе.

– Я сразу же напишу тебе. Ты будешь в точности знать, где я, и не надо волноваться, – сказал он. – Они ведь нас защищают, Дора, пойми. Если бы ты только…

– Ни за что! – почти выкрикнула она.

Беньямин беспокойно оглянулся, надеясь, что ее возглас остался неуслышанным.

– Я остаюсь здесь, пусть даже я умру, – продолжала она. – Хотят – пусть свернут мне шею, как курице.

– Ты упрямая, как наша мать, – сказал он.

– А ты бестолковый, как наш отец. Все твои знания о политике можно уместить на обороте почтовой марки. – Она схватила его за рубашку, и от нее отлетело несколько пуговиц. – Вальтер, идет война. Евреев убивают. Евреев уничтожают!

Беньямин вздохнул. Ему не хотелось в последние минуты ссориться с сестрой.

– Будь осторожнее, Дора. Если понадобится помощь, свяжись с Жюли. Жорж Батай [41] Жорж Батай (1897–1962) – французский философ, социолог, теоретик искусства и писатель, придерживался «левых» взглядов. Изучал иррациональные стороны общественной жизни, разрабатывал категорию «священного». тоже сможет помочь. – Он быстро написал на клочке бумаги номер телефона. – Будут трудности – сразу звони ему. Его брат работает в Министерстве финансов, в сложной ситуации он может пустить в ход свои связи.

– А сейчас, по-твоему, не сложная ситуация? – покачала головой Дора. – Для тебя это, наверное, так, шуточки?

– Я не буду с тобой спорить. Не сейчас, Дора…

– Ты слишком веришь своим друзьям. Но задай себе вопрос, Вальтер: тебе это хоть раз помогло? Почему Шолем не нашел тебе работу в Палестине? Ему должно быть стыдно, вот что я тебе скажу. Мы могли бы жить сейчас в Иерусалиме и как сыр в масле кататься.

Он попытался утихомирить сестру. Военный полицейский уже стучал во входную дверь, и Беньямин начал запихивать в портфель самое необходимое. Бесполезно было в очередной раз обсуждать с Дорой эту тему: дружба с Шолемом была, мягко говоря, непростой. Беньямин в какой-то момент задел его безграничное самолюбие, не захотев полностью согласиться со всеми его воззрениями, и теперь подвергался за это наказанию. Но сейчас это не важно. Когда закончится война, он поедет в Иерусалим и постарается загладить свою вину. Да, они с Шолемом часто ссорились, но после каждой размолвки лишь лучше понимали друг друга.

С Тедди Адорно все было иначе. Беньямин остро ощущал, что их дружба близится к концу. Адорно значил для него очень много. Они так хорошо знали друг друга, что даже видели одни и те же сны. Но потом что-то изменилось: Беньямин не мог просто уверовать в идеологию Франкфуртской школы и слепо принять политику Института. Он мог частично согласиться с учением, но полностью подчиниться догме – никогда. Как критик, он во всем видел сложность и всегда был инакомыслящим. Присущий ему скептицизм он унаследовал, в частности, от Просвещения и не собирался отказываться от него.

Дора, взяв себя в руки, вытерла слезы. Беньямин поцеловал ее и вышел в темный коридор, где его ждал офицер. Тот с сочувствием посмотрел на него.

– Я готов, – сказал Беньямин.

В одной руке он держал небольшой чемодан, в другой – портфель.

– Вам помочь? – предложил полицейский, протягивая руку к чемодану.

Беньямин отказался. Это было бы уж совсем нелепо.

Они стали медленно спускаться по лестнице. Близорукий Беньямин явно с трудом различал ступеньки. У него сдавило в груди, боль подступила к горлу и распространилась по рукам до кончиков пальцев. Несколько недель назад он побывал на приеме у доктора Досса, тоже беженца и доброго знакомого, по поводу этих повторяющихся болей в груди и сейчас думал: по силам ли человеку с таким здоровьем испытания, которые ждут его? Врач, слегка запинаясь, сообщил, что у него «застойная сердечная недостаточность», и добавил:

– Когда дело касается сердца, точный диагноз – редкость. Пациент может прожить еще двадцать лет, а может – всего двадцать минут.

Беньямин пожалел, что не попросил доктора Досса дать ему справку. Зачем французским властям больной человек, который и улицу-то не может перейти, чтобы не начались сильное сердцебиение и приступ слабости? Ему теперь приходилось останавливаться через каждые двадцать-тридцать шагов, чтобы отдышаться. Во французской армии от него не будет никакого толку. Но с бюрократической машиной не поспоришь. Это прекрасно понимал Кафка. Безымянность – враг, сводящий человека всего лишь к цифре на листке бумаги. Миссия художника – восторжествовать над этим обезличиванием, давая всему имена. Подобно Адаму в Эдеме, он должен назвать каждый предмет, одушевленный и неодушевленный. Он должен придумать язык, живо описывающий все подробности, находящий индивидуальность у всякой вещи. В этом – бесконечная и безмерно важная задача воображения.