Джей Парини - Путь Беньямина

Когда мать увозили, Гизела не плакала, не вымолвила ни слова. Лицо ее не выражало никаких чувств, слез не было, – должно быть, ее целиком поглотила пучина горя. Сегодня она – вернее, оставшаяся от нее оболочка – весь день просидела на своем тюфяке. Синие круги у нее под глазами, которых она почти не открывает, потемнели еще больше. Утром я попробовала заговорить с ней, предложила сигарету, но она не отвечала мне. Даже не кивнула, ни звука не издала. Я за нее побаиваюсь. Уж слишком много на нее свалилось.

Напротив меня расположилась на своем тюфяке напыщенная, но презабавная дама, ее зовут Или`. Вряд ли ты ее знаешь, но в Париже она везде мелькала, – кажется, она подруга Жюли Фарендо. Мне приходилось видеть ее среди гостей на многолюдных вечерах – ее меха и драгоценности сразу бросались в глаза. Она беспрерывно курила сигареты с длинным мундштуком из слоновой кости, выпуская кольца дыма. Тогда она меня раздражала, а сейчас – нет. Мне даже нравится ее практическая сметка и бравада. Побольше бы таких, как она, и мы выдюжим в этой войне.

Она рассказывала мне, что, когда нацисты запросто захватили Вену, они вытаскивали еврейских женщин на улицы и заставляли их на коленях чистить тротуары. Или`, в своих мехах и драгоценностях, в бешенстве выбежала на улицу и заорала на этих подонков. «А ну, давайте мне щетку! Быстро!» Ей отвечали: «Мадам, успокойтесь, вас это не касается. Возвращайтесь, откуда пришли». – «Я еврейка! – кричала она. – Несите щетку, или я буду жаловаться вашему начальству!» Они тихо ретировались. Ну не прелесть ли? Знаешь, они ведь трусы, эти фанатики фюрера. Только прячутся за своей формой.

Или` взяла с собой художественные принадлежности: краски, кисти, даже свернутые холсты – она вставляет их в рамы, которые ей, по-видимому, весьма охотно предоставляют охранницы. (Попросишь у них кусочек хлеба, они на тебя окрысятся, зато раму для картины – это пожалуйста!) На второй день нашего пребывания в Гюрсе она разбила свою походную мастерскую на лужайке и начала писать. Это был довольно эффектный жест, и вокруг нее, недоумевая и любопытствуя, собрались поглазеть люди. А теперь она еще и дает уроки! Думаю, бесполезно убеждать ее в том, что не искусством единым живет человек…

Но уж едой здешней точно не проживешь. Каждый день, снова и снова турецкий горох – сухой и безвкусный, как камешки, его приходится замачивать на ночь в ржавой воде, а потом целый час варить. Всего мы получаем по десять-пятнадцать горошин, этих противных дробинок. Потом долго пережевываешь их, пока не получится малоаппетитная каша, которую можно проглотить. По утрам охранницы приносят по чашке суррогатного кофе – такого отвратительного, что уже после первого глотка хочется блевать.

Иногда нам достается по резиновой морковке или порции слипшейся залежалой капусты. Картошка черная, заплесневелая. Буханки хлеба нарезают со скаредностью невероятной – одну на полдюжины женщин. Порции раздают утром, и нужно рассчитать, сколько съешь за один раз. Я стараюсь оттягивать время еды, пока голод не станет нестерпимым. Потом жду еще и ем, только когда он начинает ослабевать. Так, кажется, лучше всего, не знаю уж почему.

Умыться можно только утром, когда так холодно, что умываться совсем не хочется. Вдоль забора из колючей проволоки за бараком тянется длинный грязный желоб, а из трубы, проходящей параллельно забору, торчат похожие на соски краны. Те, у кого хватает отваги помыться в этот день, выстраиваются раздетыми перед умывальником и торопливо плещут на себя холодной водой, которая то едва капает, то хлещет вовсю. Как и все, я стараюсь заодно постирать одежду, но это не так просто. Мыла здесь не достать – хорошо, что я все-таки не забыла взять немного с собой. Когда оно кончится, мне останется, как и всем, просто тщательно тереть себя – или смириться с вонью.

Солдатам наружной охраны и часовым у КПП нравится пялиться на нас, когда мы моемся. Некоторых – из тех, кто помоложе, – это страшно смущает. Одна девушка лет семнадцати так стесняется, что вообще не снимает нижнего белья. Возраст, наверное: страх, что под любой крышкой окажется ящик Пандоры. Мне-то лично плевать. Пускай глазеют. Не все ли равно?

Вот ходить на публике в уборную мне не так легко. Отхожие места здесь представляют собой великолепные сооружения, напоминающие виселицы. Одно такое высится за нашим бараком, всего в нескольких шагах. Там нужно взобраться по шаткой лестнице на деревянный помост, водруженный на сваи. В полу вырезаны круглые дырки, а внизу подставлены железные емкости для сбора падающего дерьма и мочи. Их каждое утро опорожняют, и слава богу, – я ведь сплю у окна, которое выходит прямо туда!