Виталий Москаленко - Райцентр [сборник]

— Кадеты гору отобрали.

Слышим:

— А-а-а-а!

Сноха говорит:

— Миронов в наступление пошел, теперь наша горочка.

Мишка поначалу к кадетам попал, как ему и положено было. Потом прочухался и к Миронову подался. Понял, значится, вот она, наша власть-то, народная. Сноха ходила к Мишке, харчей носила, рассказывала нам, детям, — много наш брат друг дружку перерезал. Прискакал как-то Мишка, кричит:

— Батя, отступать сейчас будем… Отступай и ты. Узнают, что сын в Красной Армии, убьют.

Стали мы собираться. Запрягли коня и пару быков, привязали сзади. И корову, и телку, одежду стали выносить: шубы, тулупы, зипуны. Федорин сундук, она звала его скрыня. Скрыня эта занимала пол-арбы. Стали насыпать муки, пшена, в амбаре бочонок селедки был, батя надолбил. Замкнули флигель свой, а в дом пустили квартирантов пожить. Флигель делал наш батя, для меня, на приданое.

Выехали мы за Райцентр, постояли. Сперва гудели в нашу сторону снаряды, потом замолчало все. Тихо. Мачуха и говорит:

— Вернемся, Яша, хоть хлебов напекем. Ведь едем без куска, и детям дать нечего.

Вернулись и чуть через тот хлеб не погибли. Замесила мачуха корыто теста. Напекла пышек и напхала полную печь пирогов. Додельная была, сноровистая. И не успела вынуть, как прискакивает опять Миша, шумит:

— Вы что, ненормальные? Я там из последних сил белых держу, а они хлеба печь! — Махнул рукой и ускакал.

Тут уж мы не поехали — побежали. Только на гору, где теперь телевышка, вскочили, а он и по обозу начал бить, да чуть ли не в упор. Нам вот так видать тупорылые пушки те, на колесах больших. Крик по обозу, мужики шумят:

— Передавайте вперед по обозу, всех перебьют, если там не прибавят впереди. Стали тут галопом скакать, кто кого обгонит, у кого транспорт сильней. Обгоняют нас.

Батя зашумел на Ваню:

— Отличай, Ваня, корову и телку, пусть идут куда хочут.

Скидает батя с бычьего воза всю одежду, и муку, и все продукты, шумит:

— Сынок, Ваня! Занозы у быков вынай, пусть идут быки различенные куда хочут. Вынай — жить бы только остаться!

Стали ехать по бездорожью, по хлебам, кто кого обгонит. Ссунули мачухину скрыню. Федора выхватила юбку с кофтой, что с батей венчалась.

Батя шумит:

— Садись, туды твою мать, со своими платьями вожжаться. Детей растеряем через тебя!

Тут стали мы всех обгонять. А белые по обозу бьют, вот так сбок кавалерия ихняя скачет, из пулеметов, нам-то видать все, стреляет, а наша Красная Армия тоже скачет вдоль нас и подскочить да порубить нас им не дает. Бьют белые по обозу нещадно. Крик, шум, стон, порастерялись и дети и сродствия. Скачем, смотрим, то всей семьей лежат побитые, то частью, да и дети ползают промеж убитых, мачуха тут же соскакивает, детей хватает да на арбу ко мне:

— Держи, Оля, крепче, чтоб не свалиться.

Мы это обхватимся друг за дружку, от страха ревмя ревем, а он бьет и бьет, набралось на нашей арбе детей много, и взрослые тут же, стали мы опять последними, опять нас все обгоняют, батя ружье хватает и наперерез к тем, кто мимо нас проскакивает, ссаживает сейчас кого-то с арбы. Детей всех на арбу покидал, мачуху туда же сажает, четверку лошадей впрягает, Ваньку верхом на коренного, сверху, в руки ему дрючок, шумит:

— Бей, да несильно, а то вразнос пойдут!

Да вот так из ружья как выстрелит. Сорвались мы с места, потеряли батю со всем скарбом нашим. Только потом нашел он нас в Саратовской аж губернии. Помню, как ехали мы с мачухой, проезжали Рудню, Елань, Князевку, а зимовали и встретились с батей в Островах. Батя устроился на лошадях работать, но русманы нас не любили:

— Черт вас принес, беженцев, корми вас да работу давай… Самим есть нечего…

А как же… Голод был. Услышали мы, что Райцентр наш отбили, собрались весной, поехали своим ходом. Помню, выехали на свою гору, батя веберские липы увидал — на колени стал, заплакал:

— Дети, вот наша родина. Целуйте землю, дети!

Стали мы землю целовать, я к земле наклоняюсь, а сама на Ваньку тихо-тихо смотрю, целует тот или нет. А он, сатана, вот так к земле голову наклонит и как собака на охоте носом мелко-мелко водит. Меня чтоб рассмешить. Я помираю со смеху, а батя с мачухой вот так сбок меня ревмя ревут. Потом батя видит, что мы смеемся, как на руки подхватил нас, прижал:

— Дети вы мои, дети! Вернулись! А ведь и поживем!

Но недолго ему жить-то осталось, бате. Вернулись мы тогда домой, ног под собой от радости не чуем. У нас во дворе только сохи обгорелые стоят: все сараи погорели, только дом с флигелем, приданым моим, остался. Ни окон, ни дверей, все побито. Соседи говорят, лечебница для коней была, отступали — зажгли. Все погорело. И косилка, и букарь, и веялка, вся сбруя. Стали мы снова поправляться, а тут и заболел батя наш. Призывает меня как-то. Лежал он в полдоме, там мы и жили все. Призывает, говорит: