Эми Тан - Долина забвения

Я ненавидела ту беззаботную фамильярность, с которой он обращался с матерью. Он звал ее «Лу», «Прекрасная Лулу», «Лилия» и «Глициния». В минуты ее раздражения он возвращал ей хорошее настроение, прикидываясь нашкодившим школьником или странствующим рыцарем. Он развлекал ее глупыми шутками, и она не могла сдержать смех. Он приводил ее в смущение у всех на глазах — как льстившими ей способами, так и отвратительными. Однажды на ужине он непристойно двигал губами и языком, утверждая, что у него что-то пристало к небу.

— Прекрати эти обезьяньи ужимки, — говорила она ему. Он хохотал долго и громко, потом вставал и прощался с ней, смешливо подмигивая, а после ждал ее в спальне. С ним она становилась слабой, не похожей на себя обычную. Она вела себя глупо, слишком много пила, слишком громко смеялась. Почему она становилась такой глупой?

Всем слугам в «Тайном нефритовом пути» Фэруэтер нравился, потому что он приветствовал их на шанхайском диалекте и благодарил за каждую мелочь. Они привыкли к тому, что все остальные обращаются с ними как с неодушевленными придатками к подносам с чаем. Слуги гадали, где Фэруэтер мог научиться говорить на их родном языке. От няни? От куртизанки? От богатой госпожи? Очевидно, что ему отдала свое доброе китайское сердце какая-то китаянка. Среди китайцев он получил почетный титул «иностранного сановника в китайском стиле». И хотя он очаровал всех знакомых, никто не знал о нем ничего определенного. Из какой части Соединенных Штатов он родом? Американец ли он вообще? Может быть, это преступник, бежавший из Америки? Его настоящее имя тоже не было никому известно. Он шутил, что так долго им не пользовался, что сам забыл его. Он обходился прозвищем «Фэруэтер» — «Ненадежный», его дали ему много лет назад сокурсники, когда он учился в безымянном университете, который он сам описывал как «одна из этих сокровищниц знаний».

— Куда бы я ни направился, меня преследует хорошая погода, — говорил он. — И точно так же мои дорогие друзья всегда и везде ждут меня.

В Шанхае его приглашали на все городские приемы, и он уходил с них последним, если не оставался на всю ночь. И самое странное — никто не обвинял его в том, что он не проводит ответные приемы.

Одна из куртизанок рассказала, что его популярность обеспечивается его связью с человеком, который чрезвычайно искусно подделывает бумаги всех мастей. Этот человек мог подделать все, что угодно: визы, свидетельства о рождении и браке, а также большое количество документов, заверенных официальной печатью консульства. На них он писал на китайском и английском «настоящим заверяю» или «подтверждаю», что человек, чье имя указано в бумаге, оказал на американского консула «самое благоприятное впечатление». Фэруэтер продавал их своим «лучшим китайским друзьям», как он их называл. Он так дорожил дружбой с ними, что брал с них в пять раз больше того, что сам платил переводчику, и они с радостью отдавали ему деньги. Любой житель Китая — бизнесмен, куртизанка или их мадам — мог помахать его волшебной бумагой с характеристикой о «благоприятном впечатлении» в любом суде на территории Международного сеттльмента, и звездно-полосатый флаг сразу бы вступился в защиту его или ее чести. Ни один китайский бюрократ не стал бы тратить время на спор с американской бумагой, потому что в таких судах китайцы все время проигрывали. И так как бумага действовала всего один год, Фэруэтер мог помогать своим «лучшим друзьям» на постоянной и весьма прибыльной основе.

Я единственная не поддалась его скользкому обаянию. Мне было слишком больно видеть, что мама предпочитает его общество моему. И боль позволяла мне понимать, сколько в нем фальши. Для утешения он использовал одни и те же заботливые слова, жесты и великодушные предложения помощи. Люди для него были легкой добычей. Я это понимала, потому что он и на мне пробовал свои чары, хоть и знал, что я насквозь его вижу. Он осыпал меня насмешливой лестью, превозносил красоту моих взлохмаченных волос, плохую дикцию, детские книги, которые я читала. Но я ни разу ему даже не улыбнулась. Если нужно было ему что-то сказать, я говорила резко и кратко. Мать часто ругала меня за то, что я так грубо себя с ним вела, а он просто смеялся. Выражением лица и всем своим видом я ясно давала понять, что он меня утомляет. Я вздыхала или закатывала глаза, но не показывала ему свою ярость, ведь это означало бы, что он победил. Я оставляла его подарки на столе в кабинете матери. А потом я возвращалась к столику — но, разумеется, подарки с него уже исчезали.