Эми Тан - Долина забвения

Мне хотелось, чтобы Волшебная Горлянка сказала, что ему лучше и он будет здоров уже к вечеру, но вместо этого она широко распахнула глаза от страха.

Китайский доктор бросил на Эдварда лишь один взгляд и сказал:

— Это испанка, и одна из самых свирепых, — потом добавил: — У нас гораздо больше заболевших, чем видели ваши американские доктора, — уже полторы тысячи. И я посетил сотни из них. Без сомнения, это испанка.

Он велел слуге снять с Эдварда мокрую от пота пижаму. Приказал служанке принести чистой одежды как можно больше. Затем повернулся ко мне и сказал:

— Мы можем попытаться.

Попытаться? Что он имел в виду под жалким словом «попытаться»?

— Если к утру ему станет лучше, у него есть шанс.

Он распределил лекарства по мешочкам, которые мы должны были кипятить по часу.

Доктор утыкал тело Эдварда тонкими, будто волоски, акупунктурными иголками. Вскоре застывшая болезненная маска на лице Эдварда смягчилась, уступила место бездумному смирению. Дыхание стало более мерным, медленным и глубоким. Он открыл глаза, улыбнулся и хрипло произнес:

— Мне гораздо лучше. Спасибо, любимая.

Я расплакалась от облегчения. День стал новым, мир стал другим. Я взяла его за руку и поцеловала в мокрый лоб. Он преодолел кризис болезни.

— Ты так меня напугал, — нежно пожаловалась я.

Эдвард потер горло.

— Оно тут застряло, — прошептал он.

Я погладила его по руке.

— Что застряло?

— Кусок мяса.

— Дорогой, но ты не ужинал. У тебя в горле ничего нет.

Доктор сказал по-китайски:

— Ощущение, что в горле что-то застряло, многие заболевшие на это жалуются.

— Но как можно удалить то, что у него в горле?

— Это симптом.

Доктор мрачно посмотрел на меня, потом покачал головой.

— Оно здесь, — сказал Эдвард. Он задыхался, показывая на шею, затем посмотрел на доктора и сказал по-английски: — Доктор, будьте так любезны, прошу вас, дайте мне лекарство, которое я смогу проглотить.

Доктор ответил по-китайски:

— Вам не придется слишком долго страдать. Проявите терпение.

Перед тем как уйти, доктор сказал:

— Если у него по телу пойдет синева, это очень плохой знак.

Волосы у Эдварда были такие мокрые от лихорадки, будто ему на голову вылили ведро с водой. Но теперь у него не было жара: ему стало холодно. Веки его ослабли, и одно опустилось ниже другого.

— Эдвард, — прошептала я. — Не покидай меня!

Он слегка повернул голову, но, кажется, не узнавал меня. Я взяла его за руку. Пальцы его шевельнулись. Он что-то пробормотал, не двигая губами. Мне показалось, он сказал: «Моя единственная любовь». Мы обложили его припарками, горячими банками вытягивали из его легких ядовитый воздух. Он принял сто маленьких пилюль, которые, не успев скатиться по его по языку, вылетали обратно вместе с кровавой мокротой. Он часто и неглубоко дышал, и при выдохе раздавался звук, будто в груди у него шелестела бумага. Мы посадили его, похлопали ему по спине, затем стали шлепать по ней и стучать кулаками, чтобы выгнать из легких мокроту дьявольской испанки. Я ухаживала за ним, не чувствуя ничего вокруг, я ничего не видела и не слышала, кроме Эдварда, страстно желая, чтобы он выжил. Я помогала ему дышать, сделать глоток, потом еще один. Я ни на мгновение не могла позволить себе отвлечься. Он зависел от меня. Я оставалась настойчивой и уверенной, я сидела с ним рядом и хвалила за каждый вдох. Он изредка приходил в сознание, открывал глаза и с удивлением на меня смотрел. Я слышала, как он бормотал:

— Ты такая храбрая, моя девочка… — а затем: — Я люблю, я люблю… — и он снова проваливался в беспамятство.

К вечеру на лице у Эдварда появились голубоватые пятна — именно их мы так страшились увидеть. Губы у него были холодными, глаза — сухими. Волшебная Горлянка стянула с него простыню, чтобы заменить ее на свежую. Ноги у него покрылись серыми пятнами, и эта темная волна расползалась вверх. Я позвала Эдварда и сказала, что к утру он будет здоров.

— Ты мне веришь?

Я задержала дыхание, пока он шумно пытался втянуть в себя воздух. Я тоже едва могла дышать и задыхалась. Но я не позволяла себе плакать: это бы означало поражение. Я вспоминала вслух замечательные мгновения, которые связали нас навечно. Я говорила без остановки, чтобы поддержать тонкую ниточку жизни между нами:

— Ты помнишь день, когда мы вместе вышли из пещеры в тот зеленый рай? Тогда я тебя уже любила. Ты это знаешь? Эдвард, ты помнишь?

И только тут я осознала, что кричу. В комнате стояла тишина, и с ужасающей четкостью я слышала свист, бульканье и хлюпанье, с которыми кровавая пена сочилась из его ноздрей, рта и ушей. Вечером, сразу после заката, когда его лицо стало таким же серым, как вечерние сумерки, снова раздалось бульканье — и он перестал дышать.